Когда самолет приземлился в Нью-Йорке, я нервничал так, как никогда в жизни. Даже сильнее, чем перед моим первым матчем за «Лавину». Это совсем другое. Как только встретил Эвана, я понял, что жизнь уже не будет прежней. Как я мог вернуться к прежней жизни, зная, что где-то там есть маленький мальчик, которому я нужен?

Это было нечто большее, чем просто первая встреча с племянником при самых паршивых обстоятельствах. На мои плечи внезапно свалился груз всего мира. Слишком многое зависело от того, что теперь я его новый опекун.

Ладони были влажными, сердце бешено колотилось; казалось, что от этого жуткого волнения у меня пережмет горло. К тому времени, как я сел в такси, чтобы поехать в Департамент по делам детей и семьи, я едва не передумал раз двенадцать, не меньше. Когда я переступил порог этого здания, у меня было ощущение, будто мне плеснули ледяной водой прямо в лицо.

Реальность ситуации накрыла меня. Вот и все. Я собирался впервые увидеть своего племянника и забрать его к себе домой, и все это должно было произойти в течение двадцати четырех часов.

Наша первая встреча оказалась совсем не такой, к какой я пытался себя подготовить.

Боже, я не был готов к тому, что он окажется таким... маленьким.

Хотя я видел свою сводную сестру всего несколько раз, было заметно, как сильно он на нее похож. Но что шокировало еще больше, так это то, насколько он походил на меня. Темные волосы, зеленые глаза, ямочки на щеках. Не то чтобы при нашей встрече он подарил мне хотя бы намек на улыбку.

Он смотрел на меня снизу вверх заплаканными глазами, крепко прижимая к себе старого, потрепанного осьминога, у которого не хватало одного глаза. Я видел, как ему грустно, и, черт возьми, это был как удар под дых. Бедный ребенок. Я даже представить себе не могу, через что ему приходится проходить в таком нежном возрасте.

Должно быть, он был напуган до смерти. Я чувствовал, как дрожит его ладошка, когда он взял меня за руку.

В тот самый миг я понял, что принял правильное решение. Во мне не было ни капли сожаления или сомнения. Увидев племянника, я окончательно убедился, что никакого выбора тут и не было. Мы не произнесли ни слова, но я почувствовал по отношению к нему такую защитную силу, которую не мог объяснить. Возможно, потому, что вижу в нем слишком много от себя и не хочу, чтобы он прошел через то же, через что прошел я.

Вскоре за дело взялась Конни, социальный работник, организуя все необходимое, чтобы Эван мог поехать со мной, и началась бумажная неразбериха. Я подписал столько бумаг, что у меня чуть рука не отвалилась, пока Эван тихо сидел рядом на старом металлическом стуле. Весь этот процесс казался абсолютно механическим: просто подпишите здесь, на пунктирной линии, и вот у вас внезапно появляется ребенок, о котором нужно заботиться. Подпись и штамп. Мне вдруг стало еще сильнее жаль детей, у которых нет другого выбора, кроме как оказаться в системе приемных семей.