Я растерянно киняю и перевожу взгляд обратно на картошку, которую механически промываю под водой. Мы заканчиваем готовить ужин в тишине, но её слова тяжелым грузом ложатся мне на душу.
Почему всё то, что я чувствую к Риду, не может быть простым? Почему кто-то обязательно должен пострадать из-за наших чувств друг к другу? Всё уже перестало быть простым; всё запутано, и у меня такое ощущение, что если я не буду честна с собой и с Ридом в ближайшее время, то в итоге мне же и будет больно.
Глава 18
Рид
Костер потрескивает и стреляет. Уголья светятся оранжевым и красным прямо передо мной. Мы все вместе сидим вокруг костровой чаши, пока Эван и мама делают сморы. Я перевожу взгляд с огня на Холланд: она кутается в куртку из шерпы, на плечи наброшен плед, в руках чашка с горячим шоколадом, а сама она безотрывно смотрит на пламя. Я вижу, как его языки взмывают и пляшут в синеватом отражении её глаз.
— Ты в порядке? — тихо спрашиваю я. Мама занята Эваном, а мне не хочется ставить Холланд в неловкое положение. С тех пор как я сводил Эвана на лед, она стала еще тише обычного.
Холланд кивает.
— Да.
Улыбка на её губах не затрагивает глаз, и я вижу, что она вынужденная. Как бы мне хотелось, чтобы мы были одни, чтобы я мог коснуться её. Взять её за руку и успокоить, но эти правила, которые мы так глупо установили, не позволяют мне ничего из этого сделать.
Но сегодня этому придет конец. Я планирую сказать ей всё, что чувствую.
— Эван, ты хочешь спать? — спрашивает его мама. Я отрываю взгляд от Холланд и смотрю на Эвана. Его веки отяжелели, а веточка, которую он держит, с налипшим тягучим маршмеллоу начинает опускаться.
Я смеюсь.
— Похоже на то. Я могу уложить его. — Я собираюсь подняться с кресла, но мама качает головой и строго смотрит на меня: — Еще чего. Я и так провожу с ним мало времени. Я сама соберу его ко сну и тоже пойду ложиться. Я женщина пожилая, мне нужен здоровый сон для красоты.
— Ты и так красивая, мам, — говорю я ей.
Её взгляд смягчается.
— Вы с Холланд посидите еще немного у костра. Нет смысла переводить такое хорошее пламя. К тому же, думаю, Эмери приедет, по крайней мере надеюсь, до полуночи. Шальная девчонка.
Мама ворчит, но Эмери — её единственная дочь, и она спускает ей с рук гораздо больше, чем когда-либо спускала мне.
— Иди сюда, малыш, — говорю я Эвану. Он топает ко мне, и я подхватываю его на руки, крепко обнимая. — Спокойной ночи, увидимся утром, ладно?
Он кивает, сонно протирая глаза.
Мама берет его за руку и уводит в дом. Теперь мы с Холланд остаемся вдвоем, сидя в тишине под шипение затухающего костра.