— А ты всегда готова. Просто не знала.

Второй щелчок. Я машинально потянулась к волосам, поправила прядь — и тут же одёрнула себя. Сколько можно? Неделя навоза, дойки и прополки, а я всё равно проверяю, хорошо ли выгляжу.

— Дай посмотреть.

— Не могу. Плёнка. Проявится — покажу.

— А если я там страшная?

Он опустил камеру и посмотрел на меня. Долго, пристально, как смотрят на что-то важное, что не хотят упустить.

— Ты не можешь быть страшной, Ангелина. Ты просто не умеешь.

Я открыла рот, чтобы съязвить — что-нибудь в духе «ладно, льстец деревенский», — но слова застряли в горле. Он говорил это так просто, без тени улыбки, будто констатировал факт, что трава зелёная, а небо синее. Что я красивая. Что я не могу быть страшной.

Ремень скользнул по голому плечу, фотоаппарат качнулся у бедра. Иван сделал шаг ко мне, и внутри всё сжалось — сладко и страшно одновременно.

Я вспомнила, как ненавидела его в первый день. Он заставил меня чистить хлев своей тёти. Меня! Ангелину Воронцову, у которой двадцать четыре миллиона подписчиков, контракт с крупным производителем косметики и личный менеджер! Я рыдала, сидя на перевёрнутом ведре, а за стеной раздавался его спокойный голос: «Закончишь — приходи, покажу, как дрова колоть».

Я хотела его убить. Придумывала заголовки для новостей:

«Популярный блогер случайно уронила вилы на фермера».

— Ты чего замерла? — спросил он, останавливаясь в полушаге от меня. — Испугалась?

— Нет. Вспомнила, как хотела тебя убить.

Он усмехнулся: криво, уголком губ — но глаза остались тёплыми, как нагретая за день земля.

— А сейчас?

— Сейчас… — я закусила губу. — Сейчас я не знаю.

Он подошёл вплотную, и меня обдало запахом: колодезная вода — холодная, с железистым привкусом — и разогретая солнцем кожа, пахнущая солью и мужчиной. С мокрых волос сорвалась капля и упала мне на запястье. Я вздрогнула. Или сделала вид, что вздрогнула.

— Холодно? — спросил он, хотя знал, что нет.

— Нет.

— Тогда чего дрожишь?

Он протянул руку и заправил прядь мне за ухо. Медленно, будто давая время отстраниться. Подушечка большого пальца задержалась на мочке, и по шее побежали мурашки — я их почти слышала. Пальцы у него были грубые, с тёмной каймой под ногтями, которую не берёт никакое мыло. Я когда-то делала рекламу крема для рук стоимостью в его месячный доход в деревне, и у меня были идеальные ладони. Теперь мои пальцы лежали на его плече и выглядели почти такими же.

— Ты мокрый… — это всё, что смогла выдавить я.

— Умывался, — голос низкий, вибрирующий. Он смотрел на меня сверху вниз, и в каре-зелёных глазах плясали искры заката. — Жарко. Всё поле вспахал, пока ты «отдыхала» в теньке.