— А если я спрошу? Не когда-нибудь, а сейчас?

— Тогда я скажу — не сегодня. Сегодня хороший вечер. Зачем его портить прошлым?

Я кивнула. Он был прав. Прошлое подождёт. У него, у меня — у каждого своё, и каждый имеет право не вытаскивать его на свет без нужды.

Он смотрел на меня. Пауза затянулась, и воздух между нами стал гуще, теплее, плотнее. Иван отставил кружку и наклонился. Медленно, будто давая мне время отстраниться. Я не отстранилась.

Поцелуй был долгим и мягким. Не как тогда в поле — не голодным, не жадным. Другим. Как обещание. Как молчаливый договор — без слов, без подписей, без дат. Он целовал меня, и я чувствовала, как страх и тревога отступают, растворяются в стрекоте сверчков, в тёплом чае, в его руке, которая легла на мою, — большая, мозолистая, надёжная.

А потом он отстранился и улыбнулся.

— Спокойной ночи, городская.

— Спокойной, фермер.

Я легла в постель, и Борька тут же перебрался ко мне под бок. Смотрел на меня круглым жёлтым глазом и молчал. Я гладила его по спине и думала. Марат. Его планы. Земля. Степанида. Её странная просьба. Что ей нужно? Почему она не смогла сказать при всех? И почему Иван сказал «будь осторожна»?

Он что-то знает. Или догадывается. Но не говорит — ждёт, пока я сама разберусь.

Завтра. Всё — завтра.

А пока — тишина, сверчки, тёплый петух под боком и привкус смородины на губах. Я закрыла глаза и уснула с улыбкой.

Глава 14

Глава 14

Глава 14

Я ушла из дома тихо.

Борька ещё спал — свернувшись на подушке клубком, с головой, запрятанной под крыло. Я выскользнула за дверь, прикрыв её бесшумно, и спустилась к воде по едва заметной тропе.

Тропа была странная. Не то звери протоптали — может, кабаны ходили на водопой, — не то люди, не то само время проложило её за многие годы, и теперь она петляла между корнями, обходила камни, ныряла в овраг и выныривала уже у самого ручья.

Я хотела умыться. Хотела побыть одна. Хотела собрать мысли в кулак перед разговором со Степанидой — она обещала прийти утром, а я так и не придумала, что скажу. В голове всё ещё крутился вчерашний вечер: его руки в масле, его «я знал, поэтому и чинил», его «ревную». И моё собственное — «ты — то, ради чего я остаюсь». Сказала и сама испугалась. Но обратного пути нет.

Ручей журчал тихо, убаюкивающе. Туман над ним был белёсым, густым, почти осязаемым — я могла бы протянуть руку и сжать его в горсти, как вату. Я наклонилась, набрала воду в ладони, поднесла к лицу — холод обжёг щёки, смыл остатки сна, — и в этот момент услышала звук.

Гитара.

Тихая. Приглушённая. Не песня, а перебор — медленный, задумчивый, будто кто-то перебирал струны пальцами, думая о чём-то своём. Звук плыл откуда-то сверху, с обрыва над ручьём. Я вытерла лицо рукавом и пошла на него.