Глава 9
Глава 9
Борька сел мне на грудь и заорал.
Я открыла глаза — и прямо передо мной оказался красный гребень, наглый жёлтый глаз и приоткрытый клюв, из которого вырывался звук, сравнимый по громкости с пожарной сиреной. Петух стоял на мне, как на насесте, и орал в лицо. От него пахло пером, пылью и какой-то петушиной наглостью — запахом, который я уже научилась отличать от всех остальных деревенских ароматов.
— Борька, — прохрипела я. — Три причины, почему я тебя сейчас задушу. Первая: ты сидишь на мне. Вторая: ты весишь как мешок картошки. Третья…
Он склонил голову набок и клюнул меня в нос. Не больно — обозначая границы.
Я села на лавке, стряхивая с одеяла перья. Утро. Первая неделя близится к концу. Я всё ещё здесь.
Ноги сами понесли меня к двери — босые, по холодным половицам, привычно огибая скрипучую доску у порога. Коза встретила меня подозрительным взглядом, но вымя дала без боя: два стакана, ровно, как по часам. Куры уже толпились у кормушки, и я сыпала зерно, считая головы: пять, шесть, семь. Борька ходил за мной по пятам, как конвоир, контролируя каждое движение.
Я достала телефон и надиктовала голосовое — привычка, которая появилась недавно и уже стала спасательным кругом:
«Карина, я дою козу. Я, Ангелина Воронцова, которая в прошлом месяце заказывала матчу-латте с кокосовым молоком и миндальным сиропом в торговом центре, сейчас сижу на корточках в сарае и тяну козу за вымя. Мне кажется, я сплю. И это не сон. Это какой-то испытательный срок перед неизбежностью».
Я вошла в дом. Иван уже сидел за столом — пил чай из большой кружки, чёрный, без сахара. Самовар тихо гудел на плите. Он поднял глаза поверх кружки.
— Доброе утро.
— Доброе, — я попыталась улыбнуться. Улыбка вышла вымученной, как после анестезии у дантиста.
— Молоко надо процедить, — сказал он, не отводя взгляда. — И убрать в погреб. Иначе прокиснет.
— А… да. Конечно. Покажешь где?
Иван опустил кружку на стол.
— Погреб? Ты там не была?
— Нет.
Он вздохнул — коротко, как вздыхают над неизбежным, — и встал.
— Пойдём.
Погреб оказался под домом — тёмный, сырой, с земляным полом и низким потолком, о который я едва не разбила лоб. Иван дёрнул за цепочку, и под потолком зажглась тусклая лампочка на жёлтом шнуре. Вдоль стен громоздились деревянные стеллажи, уставленные трёхлитровыми банками: огурцы, помидоры, варенье, компоты — всё это стояло в полумраке, как алтари языческого бога запасов. В углу — мешки с картошкой, и пахло землёй, сыростью и кисловатым отрубевым духом. Старым, обжитым, как бабушкина кладовка, где время застыло в сиропе.