— Да. Она самая. Ты не знаешь, что ей может быть нужно?

Иван помолчал. Потом вернулся к чугунку, но я заметила, как дрогнули его плечи — едва заметно, но всё-таки.

— Она мало с кем говорит. Просто так не придёт. Значит, что-то важное.

— Важное — про что?

— Узнаешь завтра. Но… будь осторожна. Степанида — она не злая, но странная. У неё свои понятия о мире. Если что-то предложит — подумай, прежде чем соглашаться.

Я хотела спросить ещё что-то, но Иван вдруг отставил чугунок, вытер руки полотенцем и повернулся ко мне.

— Я принёс кое-что, — сказал он. — Помнишь, в поле снимал тебя?

— Помню.

— Плёнку проявил. Хочешь посмотреть?

Я вскочила с лавки.

Он принёс конверт — простой, бумажный, — и выложил фотографии на стол. Одна, вторая, третья. Я брала их в руки одну за другой и не узнавала себя.

Девушка в поле. Солнце за её спиной — огромное, оранжевое, — и волосы разлетаются ветром, светлые, почти белые в закатном свете. Она смеётся — запрокинув голову, с морщинками у глаз, которые я всегда так тщательно ретушировала на всех своих фотографиях. На другом снимке она несёт охапку сена — лёгкая, сильная, с комком травы, прилипшим к щеке. На третьем — смотрит прямо в камеру, и в глазах у неё не позирование, не отработанное выражение «идеального лица». В глазах — жизнь.

— Это я? — прошептала я.

— Ты.

— Но я… у меня нет косметики. Волосы растрёпаны. И этот прилипший комок…

— Поэтому и красиво, — он забрал у меня снимок и посмотрел на него сам. — Это первая твоя фотография, где ты настоящая.

Я взяла ещё одну. На ней я стояла у сарая с ведром, в старом платке, повязанном кое-как, и улыбалась кому-то за кадром. Наверное, ему. Наверное, только ему.

— Я не думала, что могу так выглядеть, — сказала я тихо. — Свободной.

— А ты свободная, Ангелина. Просто забыла.

Мы сидели на крыльце. Вечер опустился на деревню мягко, неслышно, как одеяло. Звёзды здесь были крупные, низкие — протяни руку и сорвёшь. Стрекотали сверчки. Где-то у Зинаиды в хлеву вздохнула корова. Иван принёс чай — в тех же кружках, с той же смородиной, — и мы сидели, касаясь плечами, и молчали. Но это молчание было другим — не как тогда, в первые дни. Не настороженным, не опасным. Тёплым. Родным.

— Иван, — сказала я наконец. — А кем ты был до Петушков? Ты не похож на простого фермера.

Он долго смотрел на звёзды. Потом повернулся ко мне, и в каре-зелёных глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не видела. Тень. Или отсвет от чего-то далёкого.

— Я много где был, — сказал он медленно. — Может, когда-нибудь расскажу. Но сейчас я здесь. И я рад, что ты тоже здесь.