Я сняла три минуты. Остановила запись. Просмотрела на дисплее. Крупный план: глаза Борьки. В них — отражение заката.

— Вот оно, — выдохнула я. — Я поняла.

Не надо пытаться быть блогером. Надо наблюдать. Камера — это не способ заработать. Это способ увидеть.

Вечером я села за монтаж. Ноутбук держал заряд от генератора три часа, и я уложилась. Интернета не было — ничего не грузилось. Только то, что сняла сама. Ни стоковых кадров, ни музыки, ни фильтров. Я собрала нарезку: закат, Борька, дым из печи, куры у сарая, звук шагов, кадр — мои руки, гладящие петуха. Две минуты семнадцать секунд. Без музыки. Только натуральные звуки.

Я просмотрела готовый ролик трижды. На третий раз по щекам текли слёзы. Не от страха. Не от жалости к себе. От гордости. Я сделала это. Моё первое настоящее видео. Не идеальное. Не профессиональное. Но живое.

К ночи связь появилась — одна палочка. Я выложила ролик. Добавила подпись: «Конкурс. Ищу идеальную локацию для занятий йогой. Будет выбрана та, кто предложит лучший вариант. Подробности в личку». Пальцы дрожали, когда я нажимала «опубликовать».

Подписчики начали откликаться почти сразу. Комментарии подгружались медленно, но счётчик рос. Я написала Карине. Скинула ссылку. Попросила передать тем, кто в теме: «Узнайте, что задумал Марат Беркутов. Что-то про Петушки. Что-то про землю».

Она ответила коротко:

«Поняла. Сделаем».

Я выдохнула. Легла на кровать. Борька запрыгнул на подушку и устроился рядом. Сверчок пел за окном.

— Кажется, я сделала что-то правильное, — прошептала я.

Потом был звук мотора.

Я проснулась сразу. Сердце забилось где-то в горле. Я села на кровати, вглядываясь в темноту. Свет фар скользнул по стене — и всё стихло. Шаги. Скрип двери.

— Я вернулся.

Силуэт Ивана в дверном проёме. Пахло бензином и лесом. Он был напряжён, но в глазах — усталость пополам с гордостью.

— Вертолёт работает, — сказал он. — Завтра взлетит.

Я встала. Подошла к нему. Взяла за руку — перепачканную в масле, тёплую.

— Я ещё не всё сняла, — сказала я.

Иван улыбнулся. Медленно. Широко. Так, как улыбаются чему-то очень важному.

— Я знал, — ответил он. — Поэтому и чинил.

Я не отпустила его руку. Так и стояла — босиком на холодном полу, в мятой рубашке, с растрёпанными волосами. Сжимала его ладонь, перепачканную маслом, и чувствовала, как от неё идёт тепло. Живое. Настоящее.

— Ты приехал ночью, — сказала я. — Через лес.

— Там дорога есть, — пожал он плечами. — Не очень, но моя старушка прошла.

— Ты мог подождать до утра.

— Мог, — он смотрел на меня, и в его тёмных глазах дрожал свет лампадки, падающий из окна. — Не захотел.