Обо всех, кого положила эта организация за годы, и о тех, кого она убила в последние месяцы, планомерно переходя от теракта к теракту. И о том, что человек, лежащий передо мной на снегу, мог бы рассказать, если найти способ его разговорить.

Весы, на которых с одной стороны лежала его боль, а с другой — все это, не просто качнулись, они рухнули на одну из сторон. И решиться стало намного проще.

Мне даже не понравилось, насколько проще. Но я отодвинул и это, тоже на потом.

— Последний раз спрашиваю по-хорошему. Кто ты, и что Кость делает в Улье?

Смалов отвернулся.

Я взял его связанную руку и стал разжимать кулак. Он сопротивлялся, сжимал пальцы до хруста, вкладывал в это остатки сил, но против моей ладони его пальцы были прутиками. Я развел их один за другим и прижал раскрытую кисть к мерзлому насту, придавив запястье коленом.

Потом собрал в кончике собственного пальца пламя. Узкую злую точку жара, зажатую в самые тесные границы, какие я умел ей задать.

Горн и тигель. Самая точная техника для контроля пламени.

Точку я задержал у самого его мизинца, дав почувствовать подступающий жар кожей, и в этот последний миг мне еще хотелось, чтобы он заговорил и все это не понадобилось.

Он не заговорил, а закричал раньше, чем я коснулся — от одного подступившего жара. Дернулся всем телом, попытался отдернуть руку, но рука была прижата, а тело связано.

Первый палец забрал у него все заготовленное молчание разом. Не буду про запах. Скажу только, что он ни на что не был похож и останется со мной надолго.

Первого пальца хватило, чтобы Смалов начал проклинать меня всеми словами, какие есть в казарменном языке — длинно, взахлеб, мешая проклятия с угрозами и неизвестными именами.

Я слушал вполуха. Имена запоминал, остальное пропускал мимо. Работал узкой точкой жара, ведя ее по мясу, держа в тесных границах.

Второй палец, третий. Проклятия сделались короче, потом перестали складываться в слова, потом остался только ровный, на одной ноте крик.

Мои руки были тверды. Огонь шел, куда я его вел, и ни на волос в сторону, работа была чистой. А вот внутри все ходило ходуном. Я сглатывал вязкую слюну, набегавшую то и дело, дышал через раз, и между пальцами делал паузу — короткую, только чтобы он успел набрать воздуха для нового крика.

Паузы были не ради жалости. Ради того, чтобы он не свалился в беспамятство слишком рано и не унес туда, за грань сознания, все, что я собирался из него достать.

Я говорил себе, что он агент. Что он похитил Фаю. Что его пальцы — это ничто против того, что его хозяева делают с людьми в северной лаборатории прямо сейчас.