Все это было правдой, и все это плохо помогало. Крик человека, которого жгут, которого жег я сам, добирался куда-то в самое нутро, и там его уже ничем нельзя было заглушить.

Когда на левой руке не осталось целых пальцев, я перешел на правую. Потом на ногу. Стянул с него сапог, размотал заскорузлую портянку. Он понял, что будет, и завыл заранее.

На третьем пальце ноги он сломался.

— Хватит, — выдавил между криками. — Хватит, я скажу… все скажу, хватит…

Я не остановился.

Он мог сказать сейчас что угодно. Сломленный человек говорит первое, что, по его расчету, заставит боль прекратиться, к тому же кто знает, сломан ли он действительно, или просто притворяется.

Мне нужно было не «скажу». Мне нужно было довести его до состояния, где он не помнит уже ни про какой расчет, где нет ни хозяев, ни присяги, ни выдержки, а есть только желание, чтобы это кончилось.

Я закончил с пальцами. Он выл и захлебывался, обещал, торговался. А я, стараясь не думать лишний раз о том, что делаю, снова переключился на руки и повел узкой полосой огня по внешней стороне предплечья, там, где кожа тонкая, оставляя за собой черную обугленную дорожку.

Потом по второму предплечью. Потом по голеням. Я не спешил и не рвал: вел эти дорожки ровно, как по линейке, и это было даже страшнее отдельных пальцев, потому что во мне не осталось ни гнева, ни горячки — одна методичная работа.

Он снова начал проклинать, хрипло, без сил, потом проклятия сорвались в мольбы. Умолял, обещал рассказать все, назвать всех, отвести куда угодно, клялся своей матерью и чем-то еще, лишь бы я перестал.

Я вел черную дорожку и молчал. Внутри меня трясло, руки холодели, к горлу подкатывало, и мне стоило труда не отводить взгляд от собственной работы.

Но лицо я держал, потому что стоило ему увидеть на нем хоть тень слабины, и он понял бы, что меня можно дожать до остановки, и тогда все это было бы зря.

— Убей, — заскулил он в какой-то момент, уже без всяких торгов. — Убей меня, слышишь? Убей, я больше не могу, убей…

Только тогда я убрал огонь.

Не из милосердия. Потому что теперь ему действительно нужно, чтобы это кончилось, и за это он отдаст все, что в нем есть. Раньше «убей» верить ему было нельзя. С «убей» можно начинать.

Стало тихо. Он всхлипывал и мелко дрожал всем телом, и над обугленными дорожками на его руках и ногах курился редкий дымок. Снег вокруг нас подтаял и почернел большим неровным пятном.

Я выпрямился, разжал и снова сжал кулаки. Пальцы слушались плохо, деревянно, будто это их только что держали в огне. Постоял так, приводя дыхание в порядок, глядя в сторону, на серые торосы. На что угодно, кроме того, что лежало у моих ног. Потом снова присел рядом с ним на корточки — близко, чтобы он видел мое лицо и слышал каждое слово.