Громила рядом хрюкнул в кулак.

— Вот влип… — сказал он и тут же, будто опомнившись, добавил серьёзнее: — Это не дух?

Я быстро глянул на мужика. Одежда простая. Местная. Ни оружия, ни подсумков, ни характерной ухватки бойца. Простой горец. Или, по крайней мере, человек очень хорошо умеющий им казаться.

— Пока не похож, — сказал я.

Один из шакалов подпрыгнул выше других и почти достал до болтающейся ноги. Афганец взвизгнул так тонко, что Громила снова хмыкнул, а сам мужик, едва не сорвавшись, вцепился обеими руками в ствол.

— Эй! Эй! Шурави! — заорал он теперь уже нам. — Стреляй! Стреляй, брат!

— Погоди, — сказал я Громиле и сам вскинул автомат.

Шакалы нас уже заметили. Несколько голов разом повернулись в нашу сторону. Но отходить от дерева звери не торопились. Только дёргали ушами, скалились и снова косились на добычу наверху.

Я сделал ещё два шага вперёд, поднял ствол автомата к небу и дал в воздух несколько одиночных.

Грохот ударил по камням, заметался между склонами и тут же отлетел назад звонким эхом.

Шакалов словно ветром сдуло.

Они метнулись в стороны все разом. Один, тот что стоял на камне, поскользнулся, ткнулся мордой в пыль и уже потом рванул следом за остальными. Через пару секунд стая только мелькнула серыми спинами в щели между валунами — и исчезла.

На площадке сразу стало тихо. Так тихо, что слышно было, как на дереве тяжело, часто дышит спасённый афганец.

Он ещё с полминуты сидел наверху, не шевелясь. Потом осторожно огляделся и только тогда начал слезать.

Слезал он так же неуклюже, как и сидел. Сначала долго искал ногой, куда встать. Потом всё-таки спрыгнул на землю, качнулся и чуть не сел на задницу. Но удержался, выпрямился, одернул на себе рубаху, нашел сандалию, неловко вдел в нее ногу и почти бегом направился к нам.

Лет афганцу было, наверное, под сорок. Худой. Подвижный. Глаза у него были живые, быстрые. Борода неровно стриженная, в ней уже пробивалась седина. Темное, загорелое лицо вымазано пылью, на шее — потные тёмные разводы.

Подбежав, он схватился обеими руками за сердце, потом — за голову, потом зачем-то за мою руку.

Я почувствовал, что от него пахнет овчиной, потом, сухими травами и ещё чем-то горьким, аптечным.

— Спасибо! — выпалил он по-русски. — Ой, спасибо! Мать моя, я уже думал — всё! Всё, Латиф, пришла тебе собачья смерть!

Говорил он быстро. Слишком быстро. Русский у него был не чистый, но крепкий, даже разговорный. С ошибками, с местными интонациями, но куда лучше, чем я ожидал услышать в такой глуши.

— Латиф, значит? — спросил я, не отдёргивая руки, но и не расслабляясь.