— Что пишете, товарищ старший лейтенант? — спросил я спокойно.

Он замер. Посмотрел на листы перед собой, потом перевел взгляд на меня. В глазах его мелькнули пустота и боль.

— А тебе какое дело?

— Просто любопытно.

Он несколько мгновений помедлил. Потом шумно выдохнул.

— Рапорт пишу, — сказал он тихо, обречённо. — На перевод. Хватит с меня. Всё…

Он снова отхлебнул из кружки. Поморщился, занюхал спирт рукавом. Поставил кружку, пролив несколько капель на бумаги.

— Это я виноват, — продолжал он, глядя куда-то в стол, в одну точку. — Во всём. Конвой погиб из-за меня. Я должен был предвидеть. Должен был дать им хотя бы дополнительное охранение… Я должен был… Должен был усилить наряды на всех участках, после того, что случилось в Чахи-Аб… Я…

Он замолчал. Сгорбился над своим заявлением. Схватился за голову.

Сейчас мне показалось, что я еще не видел более жалкого офицера, чем Чеботарёв сейчас. Мне стало неприятно. Я почувствовал легкий, едва уловимый укол отвращения, быстро появившийся и столь же быстро исчезнувший где-то внутри.

Чеботарёв не каялся, нет. Он искал жалости. Ждал, что я скажу: «Нет, Сеня, ты не виноват, это всё обстоятельства». Чтобы сказал что-то такое, чтоб ему стало легче. Чтобы кто-то другой взял на себя этот груз. Ну или хотя бы разделил с ним бремя его ошибок. Чтобы кто-то проникся. Чтобы кто-то «понял».

Я понял. Но совершенно не так, как ожидал этого начзаставы.

— В смерти конвоя виноваты душманы, — сказал я ровно. — В смерти языка — Горохов. А ты, товарищ старший лейтенант, виноват только в одном.

Он поднял голову. В глазах мелькнула надежда. Такая жалкая, детская надежда, что кто-то сейчас погладит по головке и скажет, что всё хорошо.

— Ты был недостаточно решительным командиром, — продолжал я. — И сейчас опять хочешь, чтобы кто-то другой принял за тебя решение. Ты пишешь рапорт, но ждёшь, что я или Зайцев начнём тебя отговаривать. Что мы скажем: «Сеня, останься, ты нам нужен». Чтобы снять с тебя ответственность. А потом, когда начнется расследование, ты хочешь, чтобы мы защитили тебя от особого отдела. Чтобы поручились. Чтобы выступили единым фронтом.

Чеботарёв дёрнулся, открыл рот, хотел возразить. Но я не дал.

— Этого не будет, Сеня, — покачал я головой.

Чеботарёв всхлипнул. Зажмурился, силясь задержать слезы. У него вышло. Начальник заставы глянул на меня.

— Ты меня ненавидишь, Селихов… Я понимаю. Ты имеешь на это право и…

— Я тебя не ненавижу, — перебил его я.

Чеботарёв так и застыл с полураскрытым ртом.

— Ты не пропащий человек, Сеня. И не плохой. — Я говорил спокойно, без злости, без презрения. Просто констатировал факты. — Ты просто слабый. И это не приговор — если ты сам захочешь измениться. Но для этого придётся принять решение самому. Без подсказок. Без жалости. И принять ответственность тоже. Принять, что бы ни случилось.