За свою власть и просто рухнувший в пропасть авторитет после моего расстрела изверга-паши, Мухаммад Али не переживает. Он уверен, что его новые хозяева хорошо знают, что лучшее враг хорошего и не позволят никому отнять у него власть.

С нами едет шустрый адъютант Сулеймана-бея. Он оказался тоже французом, как и его хозяин. Невысокий, юркий, с быстрыми глазками и угодливой улыбкой. Но этот человек принадлежит к категории людей, которые считают, что вовремя предать — это значит предвидеть. И вот этот месье, а нам он представился уже снова как месье, как раз это и сделал. И сдал Сулеймана-бея с потрохами.

— В Каире достаточно много тюрем, где содержатся строптивые русские, — объяснял он мне монотонным голосом, словно читал заученный урок, когда мы ехали по дороге. — Содержать их в одном месте арабы боятся. Неприятный для них опыт уже имеется. Была попытка собрать всех в одной крепости — так они подняли бунт, перебили охрану и едва не сбежали. С тех пор не больше пятнадцати человек в одном месте. Это правило Сулеймана-бея.

Он говорил спокойно, деловито, словно речь шла о складировании товара, а не о людях.

Я уже вполне здоров, но разговаривать о чём-либо со своими сопровождающими желания нет. Тем более с этим господином «Во время предвидеть». Его с моей лёгкой руки у нас так и зовут: господин «Во время предвидеть».

Когда я повторил эту фразу полностью, она всем понравилась, и француза сразу же стали называть именно так. Он, кажется, даже не понял, что его прозвище — насмешка. Или сделал вид, что не понял.

Каир мне был знаком. Когда мы ездили смотреть пирамиды, то побывали и в этом огромном городе. И я был потрясён, что сейчас, в девятнадцатом веке, мне довелось увидеть почти то же самое, что будет и через двести пятьдесят лет.

Это, конечно, не касается нового современного города, а старого исторического Каира, в который нам организовали экскурсию в прошлый раз.

Древняя столица Египта встретила нас удушающим зноем и невообразимым смешением красок, запахов и звуков. Солнце стояло в зените, безжалостно палило, и воздух дрожал от жары, словно над раскалённой сковородой. Узкие улочки старого города, где наши лошади с трудом протискивались между глинобитными домами, были забиты толпой — нищие в лохмотьях, с протянутыми руками и заунывными воплями, богатые купцы в шёлковых одеждах и расшитых золотом жилетах, закутанные в чёрное женщины, из-под покрывал которых иногда сверкали любопытные глаза, уличные торговцы, выкрикивающие на очень многих языках свой товар, погонщики верблюдов и ослов, беспрестанно понукающие своих животных.