Доступ ограничен.

Или у профессора не было доступа? Ну да… Он, возможно, здесь сам был как пленник.

Я со злости пнул дверь. Выстрелить? Нет смысла. Только замкнёт, и всё.

И тут раздался взрыв. Пол сотрясся, стены загудели. В помещении крематория что-то обрушилось, осыпался бетон. Воздух наполнился гарью и дымом. Освобождённые с криками отчаяния попадали на пол, закрывая головы руками.

— Что происходит⁈ — закричал один из них.

— Самоуничтожение, — резко сказал я. — Думаете, наш побег остался незамеченным?

— Но ты же сам сказал, что мы в безопасности… — начал было другой.

— Спокойно, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Не разводи панику. Здесь нет охраны, но электроника, вероятно, под контролем. Всё это управляется снаружи. Но раз есть вход, значит, и выход имеется. Будем выбираться.

Не успел я договорить, как грохнуло уже в другом крыле. Гулкое обрушение, клубы пыли, стало нечем дышать. Люди кашляли, зажимали лица руками.

Мы пробовали пальцы ещё нескольких трупов — на этот раз охранников, но ни один не подошёл. Я скрипнул зубами. Вот гадство! Что делать?

И тут меня осенило.

— Дирижёр, — сказал я тихо, почти самому себе. — Он был вхож сюда. Его не держали в клетке, это очевидно. Он не пленник. Если что-то и откроет этот лифт — то его палец. Идем за Дирижером!

Притащили труп Савченко, такой же безобразный, как и профессора. Скользя на усталых ногах по кровавым следам, приложили его палец к сенсору — и о чудо! Загорелся зелёный индикатор.

— Есть! Ура! Мать честная! — голосил народ.

Лифт приветственно звякнул, и створки с шипением разошлись. В этот момент грохнул новый взрыв, уже совсем близко. Бетонное нутро лаборатории тряхнуло, и стало ясно: всё это подземелье постепенно превращается в могилу.

Бетонный саркофаг.

— Быстрее! — крикнул я, пропуская внутрь людей, снова подхвативших Мордюкова. — Ещё один взрыв, и всё здесь к чёртовой матери обрушится! Этого тоже с собой, — кивнул я на труп Дирижёра. — Вдруг там, наверху, ещё какая-то дверь — и нужен будет доступ.

Мы еле втиснулись в огромный лифт, учитывая, что с нами был ещё и Семён Алексеевич. Его пришлось поднять и прижать к стенке, а труп Дирижёра мешком лежал в углу. Сердце моё сжималось от бессилия, пока я смотрел, как обращаются с раненым, но что делать — вариантов не было.

Народ был напуган до дрожи. Пленники, которых мы освободили, держались из последних сил, в глазах у каждого стоял животный страх. Один даже крестился, шептал что-то под нос, другой парень, молодой, закусил губу так, что пошла кровь. Люди прижимались друг к другу в тесном лифтовом пространстве, боялись даже вдохнуть лишний раз, словно воздух здесь был отравлен.