В бараке повисло напряжение.

— Ну-ну, — тихо, но отчётливо произнёс дед Ефим, даже не повысив голоса. — Только ты теперь с нами. И если попрёшь супротив нас, то мы тебя первые же и сдадим ентим, матерым твоим.

— Да ладно вам, — вдруг проговорил Лёнька Коса торопливо, сам испугался, что перегнул. — Я же так… мысли вслух. Чего вы гоните? Обиделись, что ли? Может, и не будет никакой схватки. Может, я чего не так понял, не то услышал. Хотя слух у меня, как у кошки, острый.

— Вот и сиди, помалкивай, — крякнул на него Ефим.

— Слушайте, — вдруг предложил Коса, глядя исподлобья, — если я вам так не нравлюсь, могу подсказать, как от меня избавиться. Вы мне тоже не вкатываете. Давайте я подерусь вот с этим, — кивнул на молодого мажора. — Поднимется шум, крик, охрана влетит. Пускай он при них мне грозиться будет башку проломить, и я ему тоже выскажу. Меня снова переведут. Типа, не прижился. А? Заберут от вас.

Мажорчик, до этого хорохорившийся, сразу напрягся, глаза забегали. Он отступил к стене, голос у него сорвался на шипение:

— Слышь, ты… только попробуй меня пальцем тронуть. Ты знаешь, кто мой отец⁈

— А может, со мной подерешься? — вмешался Ворон. — Дайте я ему вдарю. Бесит, сука.

— Тихо! Успокоились! — сказал я, глядя на всех. — Так не пойдёт. Вряд ли тут есть ещё третья группа. Таких бараков всего два. Так что если тебя, Лёнчик, и выселят, то только уже… в вечную, так сказать, обитель. Словишь пулю, да и закопают в сырой земле, — я выдержал паузу и добавил: — Но если тебе так хочется, чтобы тебе наваляли, могу это организовать. Только без криков и шума. Лады? По башке тебе нельзя, кони двинешь, давай в пузо?

Зэк дёрнул плечом, отводя взгляд, потом скривился и, словно оправдываясь, пробормотал:

— А, не-е, так не канает…

— То-то же, — хмыкнул я.

И тут же Коса скорчил дурацкую ухмылку, зубы оскалил, заржал фальшиво:

— Ладно, я же пошутил. Чего вы, пошутить нельзя, что ли?

А барак слушал его смех в настороженной тишине — никто не поддержал.

* * *

Вливание урки в коллектив прошло со скрипом, но всё-таки прошло. Каждый понимал, что в тесном бараке деваться некуда — либо терпеть друг друга, либо грызться насмерть. К ночи стало ясно, что терпеть придётся.

Ночью дубак пробрал до костей. Всё-таки горы, тайга. Тут ночи совсем не такие, как в городе: начало октября, а температура низкая, дыхание паром валит. Доски пола холодные, щели продувает.

— Хоть бы одеяло, твари, дали, — процедил Ворон, прижимая к себе Лизку.

Все грелись друг об друга, как могли. Лишь дед Ефим, Мажорчик и урка оставались по одному, не подпуская к себе никого.