На улице моросил холодный дождь, небо нависало низко, тяжёлое, с фиолетово-серыми потёками сгущающихся туч. Тайга за бараками казалась бескрайним океаном, бесформенным и мрачным, уходящим в туманную даль.

Автоматчики выстроились у выхода плотной шеренгой. Их было больше, чем обычно. Не трое, как раньше, а пятеро, да ещё сам Рихард. Чуть поодаль виднелись квадроциклы.

Охранники в одинаковых чёрных тактических костюмах, лица скрыты балаклавами. Виднелись только глаза, и даже они, при всей разнице людей, казались одинаковыми — тусклые, без выражения, словно у роботов. В сером дожде и паре, что поднимался от мокрой земли, их взгляды выглядели безликими и мрачными, как вся природа вокруг.

Изнутри барака показался первый — человек с лицом, изрезанным старыми шрамами. Когда-то ему досталось ножами, может, бутылочными осколками, «розочкой». Желтоватые зубы торчали из презрительной ухмылки, вытянутое лицо напоминало крысиное. Он наклонился к соседу, широкоплечему, с квадратной челюстью и тяжёлым подбородком:

— Слышь, Кирпич… — прошипел он, почти не двигая губами. — По ходу, нас на убой ведут.

— Завали хайло, Шнырь. Не каркай, — коротко бросил тот.

У Кирпича морда широкая, шея бычья, вся фигура — сплошной монолит. Сжатые челюсти, скулы квадратом, взгляд прямой и тяжёлый из-под нависших бровей. На лице заметный шрам — от уха к носу, ровный, будто когда-то резанули финкой или лезвием. Запястья украшали старые лагерные наколки. Он был матерым уркой и, сразу видно — главным в этой группе. Его слушались без слов.

Пока Кирпич стоял, никто не двигался. Только когда он сделал тяжёлый, уверенный шаг вперёд, остальные двинулись следом, подтягиваясь за ним на улицу, на свежий воздух.

Выходили они по одному, но в этой веренице чувствовалось, что каждый из них прошёл через многое: лица обветренные, жилистые руки, фигуры, закалённые и неволей, и драками. Это были, в основном, крепкие мужики, тертые лагерями и прошлой жизнью.

На их фоне выделялся только Шнырь — белобрысый, с проседью, на первый взгляд ещё молодой, тридцать с небольшим. Волосы серебрились, а всё-таки на общем фоне он казался юнцом. Но и этот уже успел несколько ходок сделать, это читалось по его глазам — взгляд этого человека был тяжелым и колким одновременно.

И вот вся эта группа под дождём, под надзором автоматчиков, шагнула на волю — в холодную, пропитанную сыростью тайгу. Не зная, чего дальше ожидать от своих пленителей.

— Ну сам подумай, Кирпич, — не унимался Шнырь, шепча и озираясь. — Покормили сегодня как на убой. Первый раз за всё время мяса навалили, картохи от души, да ещё по яблоку сунули. На хрена, спрашивается? Точно перед расстрелом. А?