Он усмехнулся.

— Какие тут проповеди… Я всё расскажу. Где, когда, кого… Со следствием сотрудничать буду… Но только при одном условии.

А это интересно, он ещё условия ставит. Я не стал возмущаться и переспросил ровно:

— И каком же?

— Ты должен доделать начатое мною.

— Что? Убивать грешников? — опешил я. — Ты что, совсем поехал?

Он поднял взгляд. В глазах — блеск. Фанатичный? Нет. Вполне себе осмысленный расчет.

— Я не закончил, — тихо проговорил Арсений, поясняя. — Не все заповеди очищены кровью. Мэра Быкова я не достал. А ведь он — главный. Великий грешник, Максим.

— Э-э… Нет. Мэр мне, допустим, самому не нравится, но я, знаешь ли, не убийца, а мент, — отрезал я. — Это противоречит самой сути.

— Он не должен оставаться у власти, — говорил бывший поп, будто не слыша меня. — Ты должен его уничтожить… Ну хоть не физически, по-другому. Пусть падёт без пули. Ты ведь честный человек, я это знаю, мне это заметно. Ты же видел, как всё катится во тьму. Я хотел остановить это. Хотел, чтобы люди поняли: нельзя так жить.

Он говорил всё быстрее, и я понял — его не остановить. В нём кипела вера, но не та, что спасает, а та, что сжигает.

— Ты думаешь, я убивал, — заговорил он, уже как на исповеди. — Что это насилие и зло. Нет… Я очищал. Каждый из них нарушил заповедь, плюнул на закон Божий. Если позволить им жить дальше — всё рухнет. Мир превратится в помойку грехов, где благодать никому не будет нужна. Люди забыли страх, а без страха нет совести. Одно должно быть с другим, на том мир стоит. Я просто вернул им страх. Хоть на миг. Без крови и смерти им не понять, что Бог — и есть сама жизнь. Я всего лишь инструмент, рука, которой Он карает. Если я остановлюсь, зло победит окончательно. И человечество не выдержит. Гниль победит плоть, — он попытался дёрнуть руки вверх, как бы воздев их, но ему помешали рана и наручники, — и света больше не будет.

Я слушал, не перебивая. Его голос дрожал, и в нём не было раскаяния. Только убеждённость в своей правоте.

— Это всё хорошо, — сказал я, наконец. — Только вот ты же никакой не святоша. Кадровый офицер, прошедший Чечню. Ты воевал, убивал. И знаешь, что у каждого своя правда. Ты всем не навяжешь единую. Даже если веришь, что говоришь от имени Бога.

Он опустил глаза и впервые за весь разговор смотрел просто человеком. Задумался, поморщился, погладил бороду и проговорил так, будто каждое слово давалось с трудом.

— Я воевал… да… Вот тогда я и понял, что моя миссия — как-то повлиять на этот мир. Что я не могу оставить всё… прямо так, тогда всё было бы зря. Когда просидел в яме у «чехов» две недели. Я думал, что белого света не увижу больше. Но со мной был один русский. Нет, не солдат. Священник.