Принцип действия действительно был похож: через минуту высветились две полоски — одна контрольная, что тест работает, вторая — показывающая, что исследуемый образец и вправду является человеческой кровью. Как сказал эксперт — иммунохроматографический метод точный, ошибки быть не может.

— Кровью перечеркнул, — сказал я, глядя на результат. — Заповеди Христовы. Не кажется ли вам, отец Арсений, это странным?

— Хм… да… — тихо ответил священник. — Ой, не знаю, что и сказать. Я, как его наставник, боюсь в нём разочароваться… Но вот найдёте его — спросите сами.

Я подошёл к следаку и кивнул на листочек, лежащий на столе.

— Надо бы кровь на ДНК отправить.

— Да из-за потеряшки заморачиваться… — поморщился он. — Скорее всего, отказной. Забухал где-нибудь. Найдётся живой, не в первый раз такое.

— А ты всё равно отправь, — сказал я.

— Ну не знаю, — протянул следак, зевнув. — Найдётся, точняк…

— Вот чую, что он не найдётся, — проговорил я задумчиво. — Или если и найдётся, то при очень интересных обстоятельствах.

— Каких обстоятельствах? — спросил следак.

Я не стал говорить, что послушник Тихон теперь в числе моих основных подозреваемых.

— Смотрите, а это что? — Шульгин выудил из шкафа черную трикотажную маску. — Вроде, такие носили в пандемию.

— Слушай, — задумчиво проговорил я. — А на Быкова было нападение… подозреваемый был в подобном «наморднике». Изымаем…

Пока эксперт упаковывал маску, а следак вносил ее описание в протокол, я повернулся к батюшке:

— Отец Арсений… а вот Барабаш — знаете такого? Приходил к вам на исповедь?

— Было дело, — кивнул иерей. — Только не исповедался он.

— Как так? — удивился я.

— Расскажу вам всё, — вздохнул отец Арсений. — Про это можно рассказывать. Если исповеди не было, значит, и тайну исповеди я не нарушу.

Он перекрестился и продолжил:

— Пришёл он, значит, весь такой… с бесовскими помыслами. Говорит: «Ой, плохо, отец, я сплю, сделай что-нибудь — свечку поставь или помолись». Я ему: «Очисти душу, сын мой, исповедью. Признайся в грехе, покайся — Бог тебя простит». А он сразу возмущаться стал. «Не в чем, — говорит, — каяться! Пацан сам под колёса выскочил, сам поперёк дороги мне на самокате выехал!» «Если бы сам выскочил, — говорю я ему, — не мучила бы тебя совесть и не пришёл бы ты сюда, в церковь». А он мне: «Ага, сейчас! Наговорю тебе тут, а ты потом меня ментам сольёшь!» Я ему сказал: «Тайна исповеди нерушима, можешь говорить всё, что считаешь нужным, что тебя гложет».

— И что дальше? — спросил я.

— А что… — вздохнул он. — Сказал, что не будет исповедоваться, что сам разберётся. Что зря он пришёл. Что, прости Господи, вся эта религия идёт… в одно место.