Кадавр втолкнул новобрачную в комнату, полячка наступила на край подола и полетела вперёд, воткнувшись лицом в кровать. Сзади с глухим стуком закрылась тяжёлая дверь. Здесь было сумрачно и почти совсем темно, только сквозь небольшие окна проникало немного лунного света.

— Я должен возлечь с тобой, — совершенно равнодушно сказал муж-мертвец.

Марине словно льда за шиворот насыпали. Она развернулась лицом к опасности и, быстро-быстро перебирая руками и ногами, начала отползать в угол.

Кадавр шагнул ближе, и она отчаянно замахала руками, закричав тонким срывающимся голосом:

— Не подходи-и-и!!!

Длинный узорчатый рукав хлестнул страшного мужа по запястью, заставив зашипеть. Царь Дмитрий остановился и внимательно осмотрел руку в свете лунного луча. Кажется, кожа в месте прикосновения побелела.

— Я должен возлечь с тобой. Если ты будешь сопротивляться, я оторву тебе голову.

Зубы у Марины застучали. Мысли лихорадочно скакали в поисках спасения. Судя по всему, в планах альвийской ведьмы это было самое тонкое место. Традиции. В первую ночь в усадьбе не должно быть никого, кроме мужа и жены, на это и Лиза намекала. И ведьма не пришла. Более того, что-то сдерживало её. Неужели эти руны и вышитые полотенца⁈ Из-за этого её связь с кадавром ослабела? Ведь на свадебном пиру он выглядел совершенно живым, разговаривал немногословно, но нормально, смеялся даже!

— Хор… — отчётливое костяное «чак-чак-чак», — Хор-р-р-рош-шо-о-о… в-в-в-м-м-м… — Она изо всех сил влепила себе затрещину. Успокоиться! — Хорошо! Да! Раздевайся!

— Снимай это! — кадавр ткнул в Салтыковскую рубаху пальцем.

— Да, я тоже сниму!

— Сперва ты.

Кажись, ведьма что-то заподозрила…

Марина закусила губу и стащила сарафан, следом — вышитую рубаху.

— Брось в угол. Вон туда! — Он ткнул пальцем, и только когда вещи отправились в указанном направлении, принялся неуклюже раздеваться. Делал он это, как механическая кукла — видимо, некоторые основные алгоритмы были вбиты в управление кадавром раз и навсегда, чтоб не отвлекаться по таким пустякам. Марина дождалась момента, когда он отвернётся, чтобы повесить на спинку стула рубашку, и поспешно закатилась под кровать, сотворив на ложе собственную иллюзию.

За это надо было сказать спасибо старшей сестре. Уж та по иллюзиям была мастерица. В детстве ещё, если не хотела на уроке сидеть, могла аж две смастерить: на себя и на Марину. Хорошо, что это умение в детские годы показалось второй дочери Мнишек таким ценным. Правда, изображать она научилась только себя и последних лет пять этим умением не пользовалась, считая его детской дурью, но… жить захочешь — и не так раком встанешь.