— Всё моё — твоё, хозяин! — расплылся Горуш и заторопился рассказывать о дальнейших планах: — А с другой стороны я хотел Тихона Михалыча изобразить. Можно, в знак стай памяти, в египетском стиле.
— Не! — решительно замахал руками Горыныч. — Ну его нафиг, этот Египет! Прошлый век. Ты, знаешь что… — Змей на мгновенье задумался. — Ты сделай мне красиво, э? Чтоб прекрасные девы смотрели и такие: «Вах!» Вот так можно, — Змей принял картинную позу, напомнив мне победные статуи атлетов древней Греции. — Или так ещё, — он развернулся, поднял и напружинил согнутые руки.
— В виде дискобола его изобрази, — посоветовал Кузя. — Аллегорично. Горыныч запускает к едрене фене все наши проблемы.
— Не, — не оценил я, — лучше уж триумфатором. И баба какая-нибудь чтоб с лавровым венком в руках.
— И с вот такими сиськами! — обрадовался Горыныч. Идея триумфатора ему, похоже, понравилась.
Мы ещё немного поспорили о наиболее величественном виде Змея, пока не осознали, что вокруг уже глубокая темнота, короткий зимний день давно закончился, а в усадьбе нас, должно быть, заждались на ужин.
26. НЕ ЖДАЛИ?
ВОТ ЭТО НОМЕР!
Ярена
Дни текли, сливаясь в недели. Сколько их прошло с той последней сцены, когда сломавшаяся девочка хлестала плетью своих бывших друзей? Три или четыре? Счёт времени давно потерян…
Казалось, что перестало происходить вообще всё, даже свет как будто застыл, и они четверо — в этом свете, как мухи в янтаре. Нет, три бедных измученных мотылька и одна помятая, скукоженная муха. Смешно. Яга удивилась тому, что может переживать некие эмоции. Хорошо это или плохо? Наверное, скорее, хорошо. Что-то там ожило в голове, ответственное за чувства.
Но на случай, если та старая ведьма оставила какой-нибудь следящий артефакт, Яга не проявляла внешне… ничего. Так и лежала — бревно бревном, покрытая страшной коркой. Делала вид, что маны ей катастрофически не хватает, хотя ошейник ей всё же поменяли. И не на восьмисотый, а тоньше. Где-то на семьсот или даже на шестьсот пятьдесят. Теперь он обрезал чуть больше трети потока, а всё остальное она тратила на восстановление своей внутренней структуры. Пару бы спокойных месяцев ещё…
Девушка в углу брякнула цепями и вскрикнула:
— Ваня… Ты чувствуешь⁈
— Нет, — ответил тот, что прежде отвечал весёлым голосом. И тут же: — Нет, чувствую!
— Это Звенислава! — шёпотом воскликнула девушка.
Они обрадовались столь ярко, словно получили какой-то знак.
— Ванька, точно?.. — спросил второй. — Не отступишься?
— А чего, живьём гнить? — с лихорадочной решимостью ответил первый. — Может, другого шанса и не будет.