— Юриста не пришибли бы нам.

— Не пришибут! — Горыныч нахмурился. — В кабинете его посажу. Документы проверить — портальчик открою для бумаг, верно? Да охрану из кхитайцев поставлю. Тем всё нипочём, хоть из пушек пали, хоть магостатикой шарашь.

— Это одобряю. Ну что, пошли на Драконий, за работниками?

— Да я их уж забрал! — Горыныч потёр руки. — Ох, брат, красота будет! Горуш напросился остаться, говорит, в Засечине ему делать особо нечего, и, раз уж ты поручил ему всё по красоте под застройку подготовить, хотел бы поработать сверхурочно.

Зная обстоятельный и размеренный характер элементаля, я согласился. Вот уж кому вообще всё равно — день… ночь…

Горыныч не утерпел похвастаться мне стопкой очередных заключённых договоров, и мы немного замешкались, а проходя к ужину, я увидел в окно, что из обчественной столовой выходят мужики и располагаются по лавкам и брёвнам, разбросанным по двору.

— А чего это они по домам не идут? — удивился я, притормозив. — Или местные домовые их не любят?

— Странно… — Горыныч тоже остановился у окна. — Федя, рабочие почему по домам не идут?

Фёдор подошёл ближе и вместе с нами выглянул на улицу:

— Надо полагать, ожидают объявления, что рабочий день закончен. Или же что он будет продолжен.

— Ну, вы уж хватили! — чуть не возмутился я. — И так в восемь утра начали. Что же, мужик и день и ночь работать должен? Правила такие нынче? Спать хоть разрешают?

Фёдор глазом не моргнул:

— Начали мы, Дмитрий Михалыч, ужас как по крестьянским понятиям поздно. Они все тут к шести собрались, кто и раньше, да два часа балду пинали, рассуждая, что «господа баре решають». А когда эти мужички зимой на подработку нанимаются, мастерские их используют нещадно, с пяти утра и до глубокого вечера. Кто до восьми, а кто особо жадный, так и до десяти, как на Андроновских мануфактурах, например. А платят копейки, объясняя тем, что мужиков много, а мест мало, да и временные они. Ну, посредине часок на обед дозволяют.

— Кудряво устроились! — мрачно оценил я.

Шестнадцать часов с малым передыхом пахать! Да даже и четырнадцать, один хрен. Только до дома дотопаешь да голову до подушки донесёшь — уже и вставать пора. Я лично считал, что с восьми до семи, пусть и с часовым перерывом, на морозе намахаться топорами — более чем достаточно, чтоб отработать кров, дрова и пищу. Единственное, что меня беспокоило — не сочтут ли мои мужички этакое послабление нашей личной слабостью и мягкотелостью? Могут ведь.

— Вот что. Поди объяви, что завтра начало, как они любят, в шесть утра. К одиннадцати возвращаемся сюда, и до обеда будут уроки, так что сейчас в своих десятках пусть запишутся: кто грамоте разумеет, читают только или пишут тоже, и бегло ли, какому счёту обучен: лишь сложение и вычитание или же помножать-делить способны, и до какого предела. Смыслят ли в устройстве человеческого тела и болезнях.