При упоминании казни, Остапчук едва не всхлипнул, но сдержался. Он с благодарностью посмотрел на Михаила Фридриховича:

— Всё скажу! С чего начинать-то нужно?

Фон Коттен бросил вопросительный взгляд на Столыпина, и тот проговорил:

— Художества твои меня мало интересуют. Где человек, которого вы похитили с набережной?

— На Смоляной, тридцать четвёртый дом. Михеев сторожит, ваше превосходительство.

— Нашлась пропажа стало быть! — фон Коттен довольно хмыкнул. — А Беляев-то где?

— На Прилукской. Где явочная наша.

— Успеется, с перевёртышами этими… — Пётр Аркадьевич сурово сдвинул брови. — Что за документы вы перехватили⁈

— Признание… — Остапчук весь сжался.

— Какое ещё признание?

— Кулябко… –произнёс ротмистр неохотно, — в подготовке покушения…

— На кого?

— На вас, ваше превосходительство.

Столыпин с интересом уставился на офицера:

— Документы где?

— У Пиранга.

— Наряд на Смоляную, — проговорил фон Коттен негромко, обращаясь к Титову. — И ты езжай, коли дела такие.

Подполковник кивнул головой, но тут раздался голос Петра Аркадьевича:

— Я тоже поеду, — Столыпин веско поглядел на фон Коттена, — больно любопытно, кто это такой. А то как бы снова не прошляпили! — и он нахмурился.

— Пиранг Климу наказал убить задержанного, если за ним придут! — словно опомнившись, заговорил Остапчук. — Ей-богу, так и сказал!

— Едем! — фон Коттен поправил кобуру с револьвером. — Овчинникова ко мне! — произнёс он, обращаясь к Титову. — Николая в камеру! Из первого конного десяток сопровождения! И поживее!

Титов уже был в коридоре. Захлопали двери, и Морская оживилась ещё больше. Такой суеты в охранном не случалось уже давно.

Тридцать четвёртый дом встретил распахнутыми воротами, возле которых слонялся сонный городовой. Заслышав топот лошадей и скрип экипажа, он недоуменно уставился на прибывших. При виде начальника охранного отделения, городовой вытянулся в струну, но опознав самого министра, он, казалось, совершил невозможное, придав себе ещё более подтянутый вид:

— Здравия желаю, ваше превосходительство!

— Здравствуй! — Пётр Аркадьевич с тревогой поглядел на дом. — Что здесь произошло?

— Убийство, ваше превосходительство!

Титов рванулся во двор, где над лежащим телом склонились трое мужчин. Один из них носил мундир околоточного надзирателя, а двое остальных были одеты в штатское, очевидно сыскные. Подполковник только бросил взгляд на труп, освещённый светом керосиновой лампы, как с облегчением вздохнул. Его тонкие губы тронула улыбка.

Сзади раздались торопливые шаги и раздался тихий, но взволнованный голос фон Коттена: