На кухне глаза цепляются за большую круглую тарелку, накрытую серебристой крышкой. Стоит открыть, как вверх поднимается пар и божественный запах специй. На табаке (блюдо по-казахски) лежит орама — рулет с мясом, который готовят в мантоварке. Тепленькая еще, аппетитная.
Взяв в руки нож, отрезаю кусок, кладу в рот. Благослови, Всевышний, руки этой святой женщины, которая не дала мне умереть с голоду.
И вдруг в холле хлопает входная дверь.
Не шевелюсь, проглатываю кусок, который застревает в горле, поэтому мне приходится запить. Слушаю уверенные шаги хозяина и жду. Анвар проходит мимо кухни, но, видимо, боковым зрением улавливает меня и поворачивает голову. Наши взгляды сталкиваются, но мы молчим. Как начать, что сказать друг другу, я даже не знаю.
Он появляется в дверном проеме — взъерошенный, помятый, в пиджаке, расстегнутом на две пуговицы. Не спал, что ли? Или спал, но не в постели.
— Ну что ты так смотришь? — устало спрашиваю.
— Ты вернулась, — скрещивает руки на груди.
Я горько усмехаюсь.
— Как видишь. Меня забрал водитель твоей мамы. А где был ты?
Несколько секунд он молчит, а затем заходит и садится за стол напротив меня, хотя я не приглашала.
— Ты как? — спрашивает и лениво мажет по мне взглядом, как будто скользит по поверхности, не желая нырять глубже, туда, где всё давно горит и рушится.
И что я должна сделать? Поблагодарить за это фальшивое участие и запоздалую тень заботы?
Не отвечаю, потому что если открою рот, меня разорвёт на слова, крики, и посыпятся осколки, которые уже не собрать обратно.
— Жанель, — челюсть у него каменеет, голос тяжелеет, как воздух перед грозой. — Я спросил…
— А тебе не всё равно? — перебиваю резко, не давая ему закончить, словно отсекаю ножом. — Ты даже не поехал со мной в больницу, не пришёл потом и не позвонил.
Он напряжённо молчит, сводит брови к переносице. Под кожей ходят желваки, внутри него что-то срывается с цепи.
— Я не знал, что ты беременна.
— А если бы знал, — я наклоняюсь ближе, почти вплотную, — что бы изменилось? Ты бы перестал трахать её?
Короткая секунда и на его губах мелькает тень ухмылки. Он и сам знает ответ.
— Нет, — сама же произношу, срывая с него последнюю маску. — Ты бы продолжил спать со шлюхой и приходить домой. Целовать меня и дочь теми же губами, которыми ласкал её.
Анвар поднимает голову, и перемена во взгляде очевидна — в глазах вспыхивает злость. Попала. Мои слова рвут его изнутри, выворачивают наизнанку.
— Зачем ты пришла к отцу? — тут же переводит тему, как человек, который уже не справляется. — Зачем устроила этот цирк?