Я кашлянул.

— Санёк, — сказал дед Женя, — Олег Павлович мой куратор. Я с ним знаком почти десять лет…

— Чуть меньше девяти, — уточнил Иванов.

Он сложил руки на столешнице, словно прилежный ученик на уроке в школе.

— Точно, девять, — сказал Евгений Викторович. — Санёк, расскажи ему всё то, о чем говорил сегодня мне. Начни с моих похорон.

Иванов едва заметно дёрнулся, взглянул на деда и переспросил:

— Двенадцатого декабря этого года?

— Санёк сам назвал эту дату, — ответил дед Женя. — Да. Двенадцатое декабря этого года.

Олег Павлович спросил у меня:

— Что в этот день произойдёт?

— Сердце… — произнёс дед Женя.

— Точно не знаю, — уточнил я. — Папа сказал, что у деда отказало сердце. Результаты вскрытия я не видел. Если они вообще были…

— Должны были быть, — заявил Иванов. — Я бы распорядился.

Я пожал плечами и сообщил:

— О вскрытии ничего не знаю. Родители о нём не упоминали. Я приехал сюда из Москвы уже на похороны. Папа говорил тогда, что дед засиделся дома. Расслабился на пенсии. Отсюда и результат…

Я во второй раз за сегодняшний день описал похороны деда. К собственному удивлению, я не вспомнил, присутствовал ли на кладбище в тот день Олег Павлович. Хотя Иванов меня об этом спросил. Я не ответил ни «да», ни «нет». Сообщил, что «народу в тот день было много» — я не разглядывал гостей, а присматривал за младшим братом. Дед прислушивался к моим словам внимательно, точно слышал их впервые. Я посмотрел на его серьёзное лицо и подумал о том, что тоже бы вновь и вновь выслушивал рассказы о собственных похоронах. Потому что мои похороны оказались уже за пределами рамок известного мне будущего.

На этот раз я меньше времени уделил собственной жизни — сделал в рассказе акцент на будущем страны. В подробности не вдавался, хотя слушатели меня и не поторапливали. Говорил о том, что считал наиболее важным… для советских граждан. Сообщил о судьбе Анджелы Дэвис (это имя по возвращении в СССР тысяча девятьсот семьдесят первого года уже набило мне оскомину). Сообщил итоги Вьетнамской войны — по выражению лица майора КГБ понял, что эта информация заинтересовала его больше, чем судьба американской правозащитницы. Поэтому я упомянул и о Арабо-израильской войне тысяча девятьсот семьдесят третьего года.

Сказал я и об Уотергейтском скандале в США (сам не понял, почему вообще о нём вспомнил). Коснулся в рассказе китайско-вьетнамской войны. Сообщил о причинах ввода советских войск в Афганистан, о сбитом над Сахалином «Боинге». Об Афгане я рассказывал почти полчаса — ни дед Женя, ни Иванов меня в этот отрезок времени ни разу не перебили вопросами. Они лишь хмурились. Я порадовал их рассказом о прошедшей в Москве летом тысяча девятьсот восьмидесятого года Олимпиаде. Подпортил свой рассказ сообщением о бойкоте тех Олимпийских игр Соединёнными Штатами Америки и их союзниками.