Мешки с одеждой мы сложили у стены рядом с пианино. Дед Женя пообещал, что отнесёт их в сарай, если нам они «будут мешать». Затем мы переместили на шкаф доживавшие свой век старые пластинки — те, которые дед Женя убрал из своей «выставочной» коллекции и хранил на полке в платяном шкафу. Проделали это, опять же, вдвоём: Надю дед к разбору «барахла» не подпустил. Всё это мы проделали под пение Майи Кристалинской. Радиола приятным голосом певицы потребовала: «Ходите чаще в гости к старикам…» Дед Женя собственноручно протёр опустевшие полки шкафа влажной тряпкой.

— Вот и всё, внучка, — сказал он. — Раскладывай тут свои вещи. Нечего хранить их в чемоданах. Будь как дома. Не стесняйся. А если вдруг места не хватит… мы что-нибудь придумаем.

Я усмехнулся. Потому что почти вся моя привезённая из Москвы одежда по-прежнему лежала в сумках.

Дед Женя, поправил лямки майки и сказал:

— Занимайся, внучка. Мы с Саньком не будем тебе мешать. На кухне пока посидим. Опрокинем по полтинничку перед сном. Да и потолкуем о наших, о стариковских делах.

«…О, как нам будет память нелегка, — пропела Красталинская, — об этих днях, плывущих и летящих…»

— Иди на кухню, Санёк, — сказал Евгений Викторович. — Не мешай Наденьке. Дай ей привыкнуть к нашей медвежьей берлоге. Не смущай её. Наденька тут и без тебя управится.

«…Ходите чаще в гости к старикам, — повторила певица, — поверьте мне, ходите чаще».

* * *

В очередном «полтинничке» перед сном я надобности не испытывал. Но хотел поговорить с дедом о его походе к родителям Лидочки Папиной. Поэтому безропотно проследовал на кухню. Не прихватил с собой бутылку из холодильника, а поставил на плиту уже поостывший чайник и зажёг на конфорке газ. Невольно улыбнулся: вспомнил, как дед Женя заботливо суетился вокруг сотрудницы Девятого отдела КГБ СССР — словно я действительно привёз из Москвы жену. Подумал о том, что Надя с распоряжениями моего деда не спорила, точно считала его своим начальником. В присутствии деда Жени московская гостья вела себя предельно скромно — она отыгрывала не роль суровой телохранительницы, а изображала прилежную и послушную невестку.

Вода в чайнике зашумела, когда на кухню явился Евгений Викторович. Он прикрыл за собой дверь — звучавшая в его комнате музыка стала тише. Я отметил, что дед принёс с собой не бутылку, а чёрный конверт для фотобумаги. Он прошёл на своё место у окна, скрипнул табуретом. Я погрохотал чашками — после «Московской особой» слегка утратил ловкость, вёл себя почти как слон в посудной лавке. Дед от чая не отказался. Он положил конверт с фотографиями на столешницу, накрыл её ладонью. Дед Женя понаблюдал за моими действиями: будто бы выжидал, пока я угомонюсь и присяду за стол. На улице за окном уже вечерело. Солнечного света стало меньше, птичьи голоса звучали тревожно. Я поставил перед дедом чашку с чаем, занял место напротив него.