Мы проехали мимо восседавших на лавке молодых женщин. Те чинно дожидались «положенного» времени: до наступления сумерек на танцплощадке обычно выплясывали только «школяры». Женщины при виде нас умолкли, приосанились, с интересом взглянули на меня и на Кивачку — сидевшую позади меня Надю они будто бы не заметили.

«…Снег, а может дождь стучит в твоё окно…» — различил я слова песни, звучавшей сейчас со сцены у танцплощадки. Улыбнулся. Потому что узнал голос Феди Володина. Вспомнил и название песни, которую пел Володин: «Непросто быть вдвоём». Я её уже слышал в Федином исполнении: летом тысяча девятьсот семьдесят первого года — очень много лет тому назад.

Или это было совсем недавно?

Над аллеей уже зажгись фонари — они будто бы указывали сейчас нам путь к огороженной деревянным забором танцплощадке. Зеленоватый забор то и дело выглядывал в проплешины между высокими кустами сирени. Фонари над ним тоже светили, похожие на прожектора. Раньше их желтоватый свет казался мне излишне ярким — особенно во время медленных танцев.

«…Смолк он и притих…» — пропел Володин. Кивачка подо мной будто бы подпевала ему своим ворчанием. Я увидел впереди знакомый ориентир: плакучую иву, которая росла по другую сторону забора от танцплощадки. Направил к ней мотоцикл. Раньше бы я лихо перемахнул через поребрик и доехал бы до самого забора на мотоцикле. Но теперь я чинно остановился.

Обернулся и сообщил:

— Приехали.

Надя ловко соскочила на землю — будто гимнастка. Окинула взглядом окрестности. «…Он растерял, пойми, звук моих шагов…» — пропел Володин. Надежда стащила с головы шлем и тут же вынула из сумочки зеркальце. Ещё около сарая деда Жени я сегодня подумал о том, что Надина причёска вполне годилась для поездок в мотошлеме. Надя поправила её сейчас одним взмахом руки.

Зеркальце вернулось в сумочку (где лежал пистолет Макарова). Его владелица шагнула ко мне — заботливо сняла с моей головы запутавшуюся в волосах травинку. При этом она совсем по-Ромкиному (краем глаза) проследила за шагавшими по аллее парнями, которые рассматривали её ноги и до блеска начищенный мною сегодня мотоцикл. Я дёрнул головой — парни спрятали взгляды.

Кивачка притихла. Я откатил её чуть назад и толкнул на поребрик. Невольно улыбнулся: «поребрик» — питерское слово, одно из тех, что раздражали и злили моих московских знакомых. Здесь, в Красношахтинском, говорили только «бордюр» (по-московски), называли «парадную» подъездом. А вот ни шавермы, ни шаурмы тут пока не было. Зато продавали пирожки с ливером.

«…Сто обид простим, кольцо разлук порвём…» — сообщил под громкие звуки музыки Федин голос.