— Посмотрите на монитор артериального давления! — я указал на экран, где кривая линия плясала в предсмертной агонии. — Видите эти скачки⁈ Это кровь уходит не в брюшную полость, а в грудную! Вы не там ищете!

Волконский, решив проявить себя, двинулся ко мне, сжимая кулаки:

— Пирогов, пошёл вон!

Но он не успел сделать и шага. Я послал мысленный сигнал. Нюхль, невидимой молнией метнувшийся из-за моей спины, вцепился ему в икроножную мышцу. Хищный щелчок костяных челюстей — и Волконский взвыл, как раненый зверь, схватившись за одну ногу и подпрыгивая на другой.

— Мы его теряем! — крикнула анестезиолог, молодая женщина с бледным лицом. — Давление падает! Фибрилляция!

В момент, когда все отвлеклись на воющего Волконского и пищащие мониторы, я действовал.

— Вот видите! — я оттолкнул замершего старшего хирурга от стола. — Зажим на подключичную!

Как главный хирург вообще этого не заметил? Эта оплошность с пациентом будет ему дорого стоить.

Мои руки двигались сами, словно вспомнив сотни подобных операций. Годы некромантской практики и анатомических вскрытий научили меня видеть то, что скрыто от глаз обычных лекарей. Вот она — проклятая аневризма, пульсирующая, готовая лопнуть.

— Аспиратор! Больше света сюда! — крикнул я.

Команда, видя мою звериную уверенность и правоту, которая подтверждалась показаниями приборов, включилась в работу. Профессионализм взял верх над гордостью и шоком.

Пятнадцать минут напряжённой работы. Аневризма была изолирована, клипирована, кровоток восстановлен. Показатели на мониторе стабилизировались. Пациент был спасён.

Внутри меня сидит очень хитрое проклятье. Если бы я прошел мимо, когда мог помочь и уже намеревался это сделать, оно бы забрало пару процентов живы. Здесь главное — намерение, а я шел сюда с конкретной целью. К сожалению, эту особенность мне пришлось узнать на практике, когда один из бандитов умер раньше, чем я смог ему помочь.

— Закрывайте, — сказал я, отходя от стола и бросая окровавленные инструменты в лоток. — Дальше справитесь.

Я вышел из операционной и остановился посреди коридора, игнорируя суету вокруг. Я выпрямил спину, заставив уставшие мышцы напрячься, и закрыл глаза, проверяя Сосуд и ожидая почувствовать прилив живительного тепла.

И… ничего. Пустота.

Что за…

Я проверил ещё раз. Ноль! Ни единого процента!

Да что б тебя. Ну конечно! Пациент был без сознания. Под глубоким наркозом.

Он не видел, кто его спас. Он не чувствовал благодарности. Вся слава, вся признательность достанется хирургам, которые чуть его не убили. А я… я не получу ничего. Проклятие не признаёт анонимных спасений. Оно требует личной, осознанной благодарности.