Я потряс бумагами в воздухе. В каждую строчку этого устава был вложен мой недосып. Я писал его урывками, в редкие минуты, когда удавалось перевести дух. Это был не отдых, а лишь смена деятельности: отложил инструмент, вытер грязные от починки вещей руки — и взялся за перо, пока в глазах не начинало рябить.

С Игнатом всё было решено заранее. Пусть мы и перебросились словами буквально на бегу, но вожак всё понял. А справиться ли? Время и действия покажут. Я же честно предупредил его, что будет тяжело. Что как только мы заявим о себе, криминальный мир Калуги, соседних городков, а то и сама московская братва, попытаются стереть нас в порошок.

«Но, даже понимая всё это, — я готов», — жестко, без тени сомнения ответил мне Игнат еще до начала сходки. И глядя в его холодные, цепкие глаза, я убедился: это абсолютно осознанный выбор.

Но Игнат — это Игнат. А что насчет остальных? Я скользнул взглядом по рядам. Вон напряженно сопит Митька Гром — здоровенный детина, прибившийся к нам совсем недавно. Ему всего двадцать два, а за спиной уже жена. Благо, что детишек нет, или не благо… Жена-то не выносила… Да, это проблема нынешнего времени.

И он такой не один, есть тут еще парочка женатиков. Двужильные, молодые парни. Стоят, сжимают пудовые кулаки. По их впалым щекам и заострившимся скулам видно — недоедают страшно. Зато глаза горят лютым, отчаянным огнем.

В них не видно гнили. Они искренне не хотели идти на большую дорогу. Иначе уже давно были бы там. Кого-то держал религиозный страх, в кого-то родители с малолетства вбили крепкое понимание: грабить и убивать — смертный грех. Есть и такие. Единицы, но есть.

Но какая у них была альтернатива? Городская беднота. Ремеслу не обучены, у токарного станка стоять не умеют. Идти надрывать спины грузчиками на рынке за медные гроши? Долго на этом не протянешь, семью не прокормишь.

Поэтому, как только прошел слух, что есть человек, дающий шанс заработать иначе, они ухватились за эту возможность мертвой хваткой. Любой прожженный циник на их месте сразу бы почуял подвох. Подумал бы, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, и что вся эта затея с «охраной порядка» — тот же криминал, только в красивой обертке, вид сбоку.

Но они стояли и слушали меня, затаив дыхание. Людям, раздавленным нищетой, отчаянно хочется верить, что мир не без добрых историй. И пусть в этом редко кто признается вслух, но даже эти суровые, изможденные парни с пудовыми кулаками всё еще верят в сказки. И отчаянно надеются на счастливый конец.

— Дозорный никогда не будет воровать. Даже в мелочах. Ни у кого, — я чеканил каждое слово, зачитывая текст нашего устава. Мой голос гулко отскакивал от стен. — Исключение — лишь крайняя необходимость для сотворения блага, но брать на себя подобный грех и принимать такие решения имеет право только вожатый. Ясно?