Не думаю, конечно, что Фатьянов чего-то стеснялся. Судя по тому, что я о нем успел узнать, мужик он был суровый, жёсткий, как мореный дуб — с иным характером в миллионщики не выбьешься. Конкурентов грыз без жалости. Но, видимо, где-то глубоко внутри этой каменной глыбы жило твердое знание: помогать слабым — это нормально. Богоугодно. И это тот невидимый налог, который обязан платить каждый сильный христианин.
Однако сейчас я пришёл сюда не только скорбеть. Мой взгляд цепко, почти хищно скользил по лицам, выхватывая из толпы нужные силуэты. Я искал Буримова. Мне было жизненно необходимо увидеть его сейчас, посмотреть, как он держится, с кем говорит, куда прячет глаза.
Следствие местной полиции и жандармерии пока топталось на месте, увязая в бумагах и домыслах, но у меня в голове уже складывался свой, куда более зловещий пазл. Я начал понимать примерный масштаб игры и то, кто мог провернуть столь дерзкое дело — хладнокровно убрать человека, которого охраняли так тщательно.
Накануне вечером я переговорил с Немым. Я не приказывал — лишь попросил. Сказал ему: если он всё ещё полон решимости отомстить за смерть своего бывшего хозяина, у него есть настоящая работа. Никаких истерик и беготни по калужским подворотням.
Ему предстояло тайно отбыть утренним поездом в Москву и сесть на хвост одной крайне интересной компании. Группе столичных «гастролёров», которые появились в Калуге аккурат накануне трагедии и, словно по взмаху невидимой дирижёрской палочки, спешно покинули город ровно в тот день, когда пролилась кровь Фатьянова. И я сильно сомневался, что это было простым совпадением.
Причём местная братва — или, как их здесь уважительно и с опаской называли, «иваны», костяк калужского криминала, — тоже кое-что пронюхала. Есть среди их шавок, кто охотно делится новостями криминального мира. И вот они донесли, что «иваны» прознали о прибытии в город неких столичных эмиссаров. Местные уркаганы даже искали случая с ними встретиться, перетереть дела, но московские «гастролёры» от любых контактов уклонились. Залегли на дно, сделали работу и растворились.
Эта информация обошлась мне в тридцать пять рублей. Бешеные деньги. За такие ассигнации в Калуге можно было не просто выкупить с потрохами ту гнилую лачугу, что служила мне жилищем, но и вполне прилично её обставить. Однако жалеть о тратах не приходилось. Если кто-то из подельников «иванов» решился открыть рот и выставил такую цену за риск, я буду платить. Ссориться с калужским дном мне сейчас было с руки меньше всего.
И без того местный криминал начал коситься на меня с нехорошим, хищным прищуром. По городу уже ползли шепотки, как у нас, у вчерашних босоногих малолеток, вдруг резко пошли в гору дела. Сплетничали, что мы уже подмяли под себя всё железное, что плохо лежало, чиним то, что было поломано, и чуть ли не собственную мануфактуру готовимся открывать. Народ у нас завистливый. Чужой успех жжёт глаза, оттого и барыши наши в слухах раздувались до небес. Жаль, что только в их фантазиях.