Нужно не просто найти доказательства его вины. Нужно сделать так, чтобы вся Калуга, от последнего нищего на паперти до губернатора, знала, какая именно тварь сегодня унаследовала империю Фатьянова. Если я не могу посадить его по закону, я должен организовать ему такой суд толпы, такую травлю слухами, чтобы его деньги превратились в проклятие. Чтобы с ним отказывались вести дела не из страха перед полицией, а из брезгливости и страха за собственную репутацию.

— Игнат, — я не отрывал взгляда от холмика свежей земли, на который уже начали возлагать венки. — Планы меняются. Слежка — это только половина дела.

— А вторая половина? — насторожился тот.

— Будем пускать по городу душок. Митроха умеет не только слушать, верно? Пусть он и другие начнут шептать. В трактирах, на рынках, у церквей. Аккуратно. Вроде как: «А не странно ли, что купец преставился аккурат когда зятю кредиторы горло сжали?» или «Говорят, москвичи-то, что крутились тут, на буримовских хлебах сидели».

Такие нарративы: гони прочь столичных от нашего хлеба; убийца и совратитель девок; расхититель тестевого капитала. Вот что я хотел распространить по городу.

— Опасно, — процедил Игнат. — За слухи спросить могут.— Если пустить их грамотно — концов не найдут. Город должен начать сомневаться. Сомнение, Игнат, работает лучше динамита. Оно разъедает изнутри.

Я последний раз посмотрел на Буримова. Он как раз принимал соболезнования от какого-то важного чина в мундире, скорбно опустив голову.

«Наслаждайся своим триумфом, скотина, — подумал я, разворачиваясь и уходя прочь от могилы, увлекая за собой своих людей. — Твой тесть строил эту империю десятилетиями. А я сделаю всё, чтобы она сгорела под твоими ногами за пару месяцев».

* * *

Калуга. Главные паровозные мастерские.

21 мая 1887 года.

Работа на территории кипела с яростным, почти первобытным азартом. Я мотался как заведенный между цехами, успевал отдавать команды во дворе и с замиранием сердца смотрел, как рабочие бережно отмывают от производственной копоти и пыли два новеньких, только что вышедших из сборочного цеха паровоза. Их мощные, блестящие бока источали жар. Глядя на этих стальных исполинов, я чувствовал, как грудь распирает от искренней радости. Пожалуй, в эти минуты я был по-настоящему, безоговорочно счастлив.

В какой-то момент я вдруг поймал себя на неожиданной мысли: в этой суете, насквозь пропахшей машинным маслом и угольной гарью, я почти перестал думать об Элеоноре. Хотя, стоп. Если я прямо сейчас думаю о том, что не думаю о ней, не означает ли это совершенно обратного? От этих философски-тавтологических головоломок в голове только лишний раз зашумело, и я поспешил выкинуть девичий силуэт из мыслей, с облегчением возвращаясь к суровой заводской реальности.