Прохор постарался на славу. В прокламациях, раскиданных у проходных заводов, на рынках и площадях, черным по белому, с пугающими подробностями были расписаны все, ну или те, о которых удалось узнать, кровавые дела и преступления Буримова. Вся его гнилая изнанка была вывернута на всеобщее обозрение.

Ничего до конца не понимая, разъяренный, как раненый медведь, Буримов толкнул тяжелые дубовые двери своей любимой ресторации «Астория». Он ожидал привычного подобострастия, но стоило ему переступить порог, как случилось немыслимое.

Звон столового серебра, скрип скрипок и гул сытых голосов оборвались в одну секунду. Над роскошной залой повисла тяжелая, удушающая тишина. Буримов прямо кожей, затылком почувствовал, как на него пялятся десятки глаз. Посетители — купцы, чиновники, офицеры — брезгливо отворачивали лица, словно он в одночасье стал зачумленным. Словно в двери шагнуло само воплощение дьявола. На одном из столиков Буримов успел заметить скомканный белый лист той самой прокламации.

Даже последний половой в крахмальном фартуке, нередко получавший от Буримова с барского плеча астрономические чаевые, сейчас суетливо прятал глаза и попытался юркнуть за портьеру. Десять секунд… полминуты… а к Буримову никто не подошел.

Он в два тяжелых шага настиг ближайшего полового и схватил за воротник.

— Мой отдельный кабинет для обеда. Живо, — жестко, привычным повелительным тоном процедил он.

— Н-невозможно-с… На ремонте-с… — заикаясь и все так же пряча бегающий взгляд, пролепетал половой.

Это была наглая, откровенная ложь. И эта ложь стала последней каплей. Кровь ударила Буримову в голову, сорвав все предохранители.

Он взревел, намотал крахмальный воротник на кулак и с размаху впечатал свой тяжелый пудовый кулак прямо в лицо половому. Хрустнул нос. Лакей жалобно пискнул и осел на паркет, но Буримов не остановился. Отбросив щегольскую трость, он начал остервенело, с садистским наслаждением избивать лежащего ногами, целясь тяжелым носком сапога в ребра и живот.

Визжали дамы, кто-то вскочил из-за столиков, но Буримов ничего не видел сквозь красную пелену. Он рвал и метал, вымещая на этом ничтожестве свой страх и уязвленное самолюбие.

— Довольно! — раздался вдруг громкий, властный окрик.

Буримов тяжело обернулся, тяжело дыша. Перед ним стоял…

— Господин жандарм… Я мало плачу вашему начальству? Чего вам? — нагло, все еще держа полового за воротник, спросил Буримов.

— Не смейте!

— Пошел вон!

— Я! Ты скотина!

Буримов обернулся, а ведь уже собирался идти в тот самый свой кабинет, где всегда, или почти всегда обедал.