Внезапно в голову ворвалась предельно прагматичная мысль. А ведь такая девчонка — симпатичная, скромная, хваткая, и главное, без непреодолимой пропасти в социальном статусе — идеально подошла бы мне в спутницы жизни. Да и с её предприимчивым отцом можно было бы закрутить серьезный бизнес. Готов поспорить, капиталец у него водится приличный, просто запрятан глубоко и надежно. Так, чтобы даже если грянет еврейский погром, если придут громить лавку и спалят дом дотла, семья всё равно не пошла по миру.
Но едва я представил это уютное, мещанское будущее, как идея резанула по сердцу с такой силой, что стало почти физически больно. Нет. Видимо, то, что я испытываю к Элеоноре — это нечто куда большее, чем просто элементарная симпатия. Или же я подсознательно воспринимаю отношения с недосягаемой дворянкой как грандиозный вызов? Тот самый, который я обязан принять и преодолеть. Играет упрямое мужское эго: я должен добиться именно той женщины, которая мне по-настоящему по нраву, вопреки всем законам этого времени.
Ведь как бы то ни было, хоть я умом и понимаю все суровые правила сословного деления, внутри я их совершенно не ощущаю. Я из другого теста. Отсюда и этот постоянный разрыв шаблонов у людей, с которыми меня сводит жизнь. По меркам этого мира я просто не должен так общаться. А они теряются, сбиваются с ритма и не знают, как реагировать.
Теперь мне кристально ясно, почему для местной «элиты», дворянства и интеллигенции грядущие революционные потрясения станут таким шоком. Они катастрофически к этому не готовы. Они не могут даже помыслить, что чернь — те самые люди, что веками гнули перед ними спины и бормотали «ваше благородие» да «ваша светлость» — вдруг обретут собственный голос и заговорят на равных.
В этом отсутствии врожденного рабского пиетета кроется и моя уязвимость, и моя самая сильная позиция. Я смотрю им в глаза, я говорю с ними, а внутри у меня ничего не сжимается от благоговейного страха перед человеком только за то, что он обладает более высоким статусом.
Девушка оказалась невероятной скромнягой. Пряча смущенный взгляд, Розочка отчаянно боялась прикоснуться ко мне лишний раз. А ведь специфика ремесла требовала — ей приходилось чуть ли не обнимать меня, натягивая измерительную ленту и скрупулезно высчитывая все эти сантиметры… или в чём они там сейчас меряют? В аршинах и вершках?
— Прошу вас посмотреть сюда, молодой человек, — прервал мои размышления голос Ицкова. Рядом уже стоял щуплый мальчишка — как я понимаю, младший брат Розочки. В руках он с трудом удерживал четыре деревянные вешалки, на которых покоились великолепные готовые костюмы. — Попрошу вас всё же уделить нам немного времени и примерить их, — мягко, но настойчиво продолжил портной. — Возможно, что-то я сразу же подгоню и подошью, если фасон придется по душе. Но, поверьте моему намётанному глазу, готовые костюмы, которые мы вам сейчас показываем, будут сидеть как влитые. Уж точно лучше, чем то… что сейчас на вас надето. И я бы посмел предложить вам к ним еще и приличные туфли.