Внутри червоточины не было гравитации, как не было ни материи, ни энергии, ни скорости. Всё было иллюзией, но обретшей реальность.

И то, что он сейчас испытывал — притяжение тела к поверхности «Твена», — тоже было иллюзией. Несущийся (условно) в червоточине корабль притягивал (условно) Валентина к своей поверхности, будто настоящая планета.

Очень странно...

Страховочный фал, с вплетёнными в него кабелями связи, подачи энергии и кислорода, тянулся от пояса Горчакова в люк. Механизм отсоединения фала предусмотрительно испортили ещё в шлюзовой, Валентин был намертво соединён с кораблём, и это, что уж греха таить, успокаивало.

Командир стоял на поверхности корабля, местами стеклянистой, местами из серого металла и белой керамики. Где-то под внешней обшивкой шёл силовой корпус, прятались датчики, генераторы, люки для выпуска исследовательских дронов, закрытые сейчас сопла вспомогательных двигателей. Горчаков видел и широкую сверкающую полосу там, где Мегер ухитрилась прижать корабль к стенке червоточины. Позади, над кормой, нависала «тарелка» Ауран, плотно прижавшаяся к корпусу «Твена». Верхняя полусфера «Несущего ужас и раскаянье врагам, радость и торжество друзьям» была равномерно усеяна выпуклыми линзами иллюминаторов. Ауран почему-то предпочитали видеть космос воочию, а не через экраны. Обычно эти иллюминаторы слабо светились, но сейчас были непроницаемо тёмными.

Командир отвернулся. Ломиться в корабль Ауран было бессмысленно, он не откроет люки.

Саму червоточину Горчаков тоже видел.

Вытянутая туша корабля, напоминающая старинную подводную лодку, неслась по туннелю с идеально чёрными стенками. Туннель казался прямым, но если смотреть вперёд, по ходу движения, слегка изгибался.

«И это тоже иллюзия, — напомнил себе Валентин. — Тут нет расстояний, поворотов, скорости. Ничего нет. Только корабль в складке пространства-времени. Это как несущаяся пуля — есть траектория, есть завихрения воздуха вокруг, но пуля пролетела, и всё исчезло».

Со светом тоже была странность.

Свет шёл из открытого шлюза, но словно исчезал за пределами корабля. Где-то на носу работали прожектора, но их лучи терялись во мгле червоточины. И в то же время всё вокруг было различимо, словно светилась сама пустота.

«Условность, — мысленно повторил себе Горчаков. — Иллюзия. Относись к этому спокойно».

А вслух сказал (и мысленно одобрил свой голос, спокойный и деловитый):

— Вышел на поверхность корабля. Ощущения странные, выглядит всё необычно, но паники нет.

Быстрыми движениями глаз (простенький искин скафандра отслеживал его взгляд и те символы на лицевом щитке шлема, в которые Горчаков всматривался), командир вывел на шлем датчик освещённости.