Я мог бы это сделать, но остался на месте. Мой страх оказался сильнее моего тепла.
— Я наберу тебя позже, — бросил я сквозь шум воды.
Она не повернулась.
Только плечи едва заметно качнулись:
— Не надо, Глеб. Избавь себя от лишнего.
Даша закрыла кран и повернулась ко мне. На лице всё та же безупречная, восковая улыбка. В глазах выжженное, пустое поле.
— Уходи.
И я ушёл.
На улице я жадно глотнул утренний воздух, ожидая, что сейчас вернётся привычное чувство свободы. Облегчение. Нормальное состояние мужчины, который вовремя вышел из опасной зоны и не дал себе увязнуть в том, что ему не нужно.
Но никакого облегчения не было.
Внутри сидела глухая, грызущая пустота.
Глава 26.
*Даша*
Дверь закрылась.
Не хлопнула и не ударила по косяку. Просто мягко встала на место, будто ничего страшного не произошло и утро продолжало быть обычным.
А я почему-то ждала другого звука. Хотела, чтобы она грохнула так, чтобы чашки на кухне звякнули, чтобы соседи за стеной выключили телевизор, чтобы у обиды появился хоть какой-то приличный повод стать громкой.
Тогда можно было бы решить, что это ссора. Обычная ссора обычным утром, после которой люди дуются, злятся, пишут длинные сообщения и делают вид, что не ждут ответа.
Но Глеб ушёл тихо, будто аккуратно вынул себя из моей квартиры и оставил всё на прежних местах.
Только прежним уже ничего не было.
Я стояла, прислонившись спиной к раковине, и смотрела на чашку, которую достала для него. Вода уже не текла, но в ушах всё ещё шумело, словно кран продолжал работать где-то внутри головы. Хороший, удобный шум. Он мешал слышать тишину.
А тишина получилась такой, что в ней можно было разобрать, как человек выбирает не тебя.
Я посмотрела на свои руки. Пальцы дрожали. Мелко, противно, почти незаметно. Я смотрела и злилась.
Вот она, Дарья Владимировна. Острая на язык, независимая, взрослая, с характером, который якобы не всякий мужчина выдержит. Стоит в собственной кухне и не может справиться с руками.
— Браво, — сказала я вслух, и голос сорвался на последнем звуке. — Самообладание уровня «ас». Можно выдавать медаль и валерьянку.
Шутка получилась плохая, но шутить было легче, чем признать: мне больно.
Я умела держать лицо. Поднимать подбородок, улыбаться уголком губ, отвечать так, чтобы у собеседника отпало желание лезть дальше. Я слишком хорошо знала, как выглядеть женщиной, которую невозможно ранить.
Проблема в том, что такие женщины всё равно ранятся. Просто делают это за закрытой дверью.
Я снова посмотрела на две чашки, которые сиротливо стояли на столе. Моя и его. Обычные чашки, ничего особенного, но пока он был рядом, они означали совместное утро, поцелуй с привкусом кофе, его низкое ворчание и мою глупую улыбку. Теперь они стояли как две улики на месте преступления, и одна из них была лишней.