«Поздно. Она назвала меня оппой».
Я посмотрел на экран.
Оппой?
Что за хрень.
Хотел позвонить, но пальцы зависли над кнопкой. Барс за рулём, Рита после перелёта, Москва, пробки, чемоданы, нервы.
Он справится. Он всегда справлялся. С бандитами, засадами, идиотами с оружием и начальством с отчётами. С восемнадцатилетней девчонкой тоже справится.
Наверное.
Телефон снова завибрировал.
«Не спрашивай. Потом объясню, если выживу».
Я откинулся на подушку и тихо рассмеялся.
Бок тут же отомстил, но настроение всё равно стало легче. Рита была пристроена. Барс был жив. Маша принесла печенье. Врачебная диета нарушена минимально. Можно было считать день удачным.
Глупая мысль.
Опасная.
К вечеру я уже знал, что покой в этом госпитале выдаётся только тем, кто не имеет воображения, сестры из Кореи и медсестры с непонятным режимом поведения.
Солнце ушло с подоконника. Палата потемнела по углам, приборы пиликали ровно, коридор за дверью жил своей сменной жизнью. Я почти задремал, когда ручка повернулась.
Без стука.
Я открыл глаза.
В палату вошла Маша.
Но не та, что утром.
Я понял это сразу.
Воздух стал другим. Мята вошла первой, холодная и наглая, потом уже она. Походка свободная, плечи расслаблены, подбородок чуть выше, губы тронуты знакомой усмешкой. Халат застёгнут, всё прилично, но на ней даже приличие выглядело провокацией.
Ну здравствуй, моя медицинская фантастика.
Она закрыла дверь и посмотрела на меня так, будто весь день ждала именно этой секунды.
— Ну что, майор, — сказала она. — Скучал по хорошей девочке?
Я молчал.
Пульс уже начал сдавать позиции.
Она подошла ближе, наклонилась к тумбочке, заметила пустую бумажку от печенья и медленно улыбнулась.
— Зря.
Я поднял бровь.
— Почему?
Она перевела взгляд на меня. Голубые глаза стали темнее, острее, опаснее.
— Потому что пришла плохая.
Глава 5.
— Потому что сегодня пришла плохая.
Она сказала это спокойно.
Без улыбки во весь рот, без театральной паузы, без лишней игры голосом. Просто поставила фразу между нами и оставила лежать на тумбочке рядом с пустой бумажкой от печенья, минералкой и моим стремительно умирающим самообладанием.
Я смотрел на неё.
Мята держалась в воздухе плотно. Холодная, свежая, наглая.
От утренней выпечки не осталось ничего. Будто одна женщина вышла из палаты вместе с мягким светом, а другая вошла в сумерках и принесла с собой вечер, шприцы и неприятно точное понимание мужских слабостей.
— Плохая, значит? — спросил я.
Голос вышел ровным.
Почти.
Если не считать, что где-то в горле сидела хрипотца, а под рёбрами уже начинался привычный бой барабанов.