Прибор снова пищит чаще.
Да заткнись ты уже.
Маша смотрит на монитор, потом на меня. В её глазах появляется тревога, настоящая, без игры. И вот это почему-то сбивает сильнее, чем её губы.
— Майор Полосатов, вам нужно спокойно лежать, — говорит она. — Не напрягайтесь.
Я бы рад.
Очень бы рад.
Но организм, видимо, решил устроить бунт в честь знакомства с голубоглазой медсестрой.
— Я спокоен, — хриплю я.
Она смотрит на меня с таким тихим сомнением, что даже возразить стыдно.
Дверь палаты распахивается.
Внутрь входит целая делегация в белых халатах. Главный среди них высокий, худощавый, с лицом человека, который давно не верит ни пациентам, ни их героическим историям, ни фразе «я нормально себя чувствую».
Маша отступает в сторону.
И сразу становится холоднее.
— Майор Полосатов? — спрашивает врач.
Я моргаю.
А кто ещё тут лежит такой красивый, замотанный и морально спорный?
Врач подходит ближе, листает бумаги, смотрит на приборы. Начинает говорить.
Осколки. Операция. Состояние тяжёлое, но стабильное. Потеря крови. Повторные обследования. Ограничения. Реабилитация. Нагрузки исключить.
Слова проходят мимо.
Я ловлю отдельные куски и всё равно ищу глазами Машу. Она стоит чуть поодаль, руки сложены перед собой, взгляд опущен на планшет. Свет падает на её ресницы, на розовые щёки, на тот самый упрямый локон.
Потом врач говорит ей что-то вполголоса.
Она кивает и выходит из палаты.
Тихо. Без оглядки.
«Ах ты гад», — мысленно злюсь я на врача. — «Весь терапевтический кайф обломал».
После её ухода боль возвращается гуще. Сознание начинает плыть, белый потолок расползается мутным пятном, врачебные голоса уходят куда-то за стекло. Кто-то спрашивает давление. Кто-то щёлкает ручкой. Кто-то трогает повязку, и я едва сдерживаю мат.
Но перед глазами всё равно стоит она.
Голубые глаза.
Пухлые губы.
Белый халат, который ничего не показывает и потому доводит до бешенства.
Дышу самостоятельно. Это главное.
Значит, буду жить.
А ранение, осколки, ограничения и прочая больничная радость пока идут лесом. Если в этом госпитале по коридорам ходят такие Машеньки, процесс лечения обещает быть крайне полезным.
Особенно для пульса.
Хотя врачам я бы об этом не докладывал.
Глава 2.
Просыпаюсь от солнца.
Оно бьёт прямо в лицо, нагло, горячо, без всякого уважения к раненым офицерам.
Щёку печёт. В глазах щиплет. Во рту снова пустыня.
Потолок уже другой.
Не тот стерильный белый ад из реанимации, а обычный больничный, с трещинкой в углу и пятном возле лампы. Значит, меня всё-таки перевели в палату. Из мешка с осколками в пациента. Рост по службе сомнительный, но жить можно.