— Ты выписываешься.
— Я адрес не меняю, только койку.
Она тихо рассмеялась, но смех получился неровным. Будто она хотела уколоть, а вместо этого выдала себя. Потом резко встала и начала одеваться.
Одежду она поправляла быстро, но пальцы на пуговицах слушались плохо. Один раз она промахнулась, нахмурилась и сердито выдохнула через нос.
На манжете всё так же пустовало место. Пуговица лежала на тумбочке между стаканом и телефоном.
Она взяла её.
— Эй, это моя улика. — возмутился я.
— Вещдок изымается.
Голос уже стал прежним. В нём снова появилась насмешка, но под ней ещё оставалось тепло от её сбившегося дыхания.
Она подошла к двери и остановилась. Пальцы легли на ручку, но она не нажала сразу. В профиль она выглядела спокойной, только плечи были слишком напряжены.
Ей тоже не хотелось уходить сразу. Я это видел.
— Ты всё ещё не задаёшь главного вопроса, Тигр.
— А ты ответишь?
— Смотря какой вопрос?
— Кто ты?
Она посмотрела на меня через плечо, улыбнулась. В этой улыбке не было победы. Скорее признание, которое она не собиралась объяснять.
— Та, которую ты выбрал.
Потом она быстро отвернулась и ушла. Дверь закрылась тихо.
Я остался сидеть на кровати. За окном серел ранний рассвет, госпиталь за дверью просыпался постепенно, а на тумбочке не было пуговицы.
Потянулся за телефоном и увидел листок.
Маленький, сложенный пополам, он лежал там, где ещё минуту назад была пуговица.
Я развернул его.
Почерк острый, наглый, очень знакомый: «Теперь ты точно знаешь, что это был не сон».
За дверью началась утренняя смена. Обычный госпиталь. Обычный день перед выпиской.
Только я уже знал: обычного здесь ничего не было.
Загадка не разгадана, а я не собирался уезжать с половиной правды.
Глава 20.
Утро после такой ночи не имело права быть обычным, но оно было.
Свет лез в палату через жалюзи, за дверью уже катили тележку, кто-то на посту смеялся вполголоса, а у меня на коже ещё жило её тепло.
Её след. Упрямый, горячий, слишком реальный, от которого хотелось сжать зубы и не двигаться, чтобы не спугнуть остатки ночи.
Я лежал на спине и смотрел в потолок.
Тело помнило её лучше, чем голова успевала объяснить. Её пальцы на моём плече. Рваное дыхание у шеи. Тот короткий сбой в голосе, когда она сказала моё имя без насмешки.
Глеб.
Сводила с ума эта странная, нежная трещина в её голосе, которую она потом быстро спрятала.
Я не любил, когда женщины оставляли после себя вопросы.
Любил, когда всё было проще. Желание, ночь, утро, дистанция. Никто никому не должен, никто не лезет в душу, никто не смотрит через плечо грустным вопросительный взглядом.