Не там, где надо.

Точнее, именно там, где сейчас совершенно не надо.

«Эй, хрен ты тигровый, чтоб тебя разорвало», — мысленно шиплю я на самого себя. — «Ты лежишь в госпитале, тебя собирали по кускам, у тебя давление пляшет, пульс орёт, а ты строишь глазки медсестре».

Нормальные раненые в реанимации о душе думают, а у меня в голове сплошная Камасутра среди капельниц, бинтов и мониторов.

Она поправляет край простыни. Наклоняется. Тонкий локон выбивается из-под шапочки и падает ей к щеке. От неё пахнет чистой кожей, мылом и чем-то сладким. Не тяжёлыми духами для охоты, не клубной приманкой, а домом.

Домом, мать его.

Свежей выпечкой. Тёплой кухней. Простынями после солнца. Женщиной, возле которой можно встать за спиной, положить ладони ей на талию и не торопиться.

Эта мысль бьёт странно.

Почти больнее осколков.

Я злюсь на себя. На слабость. На бинты. На то, что не могу нормально поднять руку и убрать этот чёртов локон с её лица. На то, что в ней одновременно есть мягкость, которую хочется испортить, и нежность, которую почему-то хочется беречь.

Стоп, Глеб.

Беречь?

С каких пор ты начал использовать такие слова рядом с женщиной, которую увидел пять минут назад?

Мозги после наркоза работают в режиме помойного радиоприёмника. Ловят всё подряд и выдают самое неподходящее. Я едва живой лежу, а уже успел отметить её глаза, губы, грудь под халатом, талию, запах волос и то, как она краснеет, когда ловит мой взгляд.

Она правда краснеет.

Совсем чуть-чуть. Нежно. По щекам проходит лёгкий розовый оттенок, и внутри меня довольно щёлкает что-то мужское, наглое и победное.

Понимает.

Значит, не ледяная профессионалка.

Значит, мой взгляд дошёл куда надо.

— Вам больно? — спрашивает она тише.

Голос у неё нежный. Слишком нежный для человека, который держит в руках доступ к моему обезболиванию.

— Терпимо, — отвечаю я.

Она мне не верит. Это видно сразу. Ничего не говорит, только поправляет повязку осторожнее, чем нужно. Без сюсюканья, без жалости, без этих липких слов, от которых хочется попросить пистолет и тишину.

Такое молчание хуже.

Оно цепляет.

В таких руках даже умирать, наверное, не так противно. Хотя нет, мысль дрянная, лучше её сразу выбросить. Умирать я не собираюсь, особенно если по этим коридорам ходят такие девушки.

Маша.

Имя замечаю на бейджике, когда она поворачивается боком к свету.

Машенька, значит.

Короткое, домашнее, мягкое. Подходит ей до неприличия. Я уже представляю, как это имя звучит не в палате, не под писк приборов, а где-нибудь ближе к ночи, когда оно срывается с губ не служебно, а совсем по-другому.