— Ты только что сказал, что мешков нет!

— Я сказал, что камень не мешок. А ты видишь именно мешок. Оболочку, — Патко пошевелил пальцами свободной руки, словно снимал с воздуха тонкую пленку. — Глаза тебя обманывают, Артур. То, что ты называешь камнем, деревом, водой, овцой, собой, это… ну как кожура. А внутри у всего одно и то же.

— Мана.

— Дыхание, — снова поправил он и, помолчав, добавил на Унладе, медленно, как для тупого. —Suaetanu taenoevu .

Опять же, специально назову на Унладском, просто из эстетического наслаждения звуком.

— Дыхание… бога?

— Богов, — Патко пожал плечами с таким видом, будто уточнял количество ложек в ящике. — Их много. И они вдохнули себя во все сущее. В камень, в воду, в тебя, хотя в тебя вряд ли, но… не суть. Не порти мне метафору! В меня точно вдохнули, в ту дикую овцу, которую ты вчера так и не поймал. Anhagream — это и есть то самое дыхание. Оно везде и всюду, протекает сквозь все, что обозримо и невидимо.

Я открыл рот, помолчал немного и закрыл обратно. Полтора месяца я строил себе аккуратную инженерную картинку. Мана в качестве ресурса; колодец, пусть я и пытался уйти от этой метафоры, в виде емкости, а какие-либо манипуляции с ней — самый обычный расход. Даже гордился, что так ловко обращался с чем-то метафизическим и даже приблизился к пониманию его сути. И вот пожалуйста. Понимание село в лужу вместе со мной.

— То есть когда я трачу ману…

— Ты выдыхаешь… чужое дыхание, — кивнул Патко, впрочем, не очень-то уверенно. — Чуть-чуть. Toaena за toaena.

Ландшафт вокруг нас, между тем, менялся. Долина, еще вчера широкая и покатая, сегодня начала подниматься и сжиматься, как воронка, в которую нас постепенно затягивало. Русло сузилось, галька под ногами сменилась плитами сплошного камня, отполированного водой за неведомо сколько веков. Берега поднялись и разошлись рыжими, охристыми слоями, будто кто-то очень терпеливый пласт за пластом складывал их друг на друга, а потом одним движением разрезал ножом, чтобы горделиво похвастаться срезом.

Я посмотрел на ближайший пласт. Все такой же рыжий и шершавый, с вкраплениями чего-то блестящего. Впервые я подумал не «камень», а… чье это дыхание? Кто выдохнул вот эту стену высотой с девятиэтажку и забыл вдохнуть обратно?

Да, я сам для себя звучал как умалишенный, и если бы кто-то потащил меня в дурку, я бы даже не стал спрашивать, угорают ли они, но… что-то в этом было. Что-то большее, чем просто поэтическое религиозное мировоззрение.

— У тебя лицо, — сообщил Патко, не поворачивая головы, — как у человека, который только что понял, что всю жизнь ел суп вилкой.