— А теперь по очереди, — велела Здравка, подавшись чуть вперед. — Не сговариваясь. Что он подарил тебе первым?

Сердце екнуло. Этого мы не репетировали.

— Гребень, — ляпнула я наугад. Просто потому, что о гребне все утро мечтала Косма и безостановочно об этом трындела.

Здравка повернулась к Милану:

— Что вы подарили жене первым?

— Гребень, — отозвался он, не дрогнув ни единой жилкой. — Костяной. Она дерет волосы пятерней, как дикарка, я не мог на это смотреть.

Я уставилась на него во все глаза. Милан перевел на меня самый невинный взгляд. Он был внимателен. Не к тому, что гребень, а к деталям про дикарку. Это было сказано Космой всего один раз. И вот такое пугало куда сильнее инквизитора.

Он был хорош. Боги, как он был хорош! Вертел этой правдой туда-сюда, шутил, гладил меня по руке, ронял подробности так естественно, что я и сама почти верила во все сказанное.

Неожиданно Здравка встала, обошла стол и протянула руку к моей голове.

— Какие у тебя удивительные волосы, — сказала она. — Можно?

Я окаменела. Под смолой Веды Косма, конечно, спала. Но что, если смола ослабла? А инквизитор, чующая нежить, коснется живой косы и все поймет? Я не могла даже шевельнуться. Произнести хоть слово тоже не получалось. Просто сидела и смотрела, как чужие пальцы тянутся к самому опасному, что есть в этой комнате.

В следующий миг Милан меня спас, оказавшись рядом. Притянул к себе и прижался губами к виску, где была самая кромка золотой короны.

— Простите ее, госпожа инквизитор, — тихо произнес он. — Морана, ее жестокая опекунша, таскала Скажену за волосы. Она с тех пор не выносит, когда тянутся к голове. Я один только и могу.

Это была самая страшная моя правда… повернутая в его сторону.

И в этот миг что-то во мне дрогнуло. Его рука на моей спине была горячей. Дыхание у виска — настоящим. На одно глупое мгновение я забыла, что все это спектакль, и прильнула к нему, как к тому, за кем можно спрятаться.

Здравка медленно опустила руку.

— Вот как… Простите. Я не знала.

Камень бы сейчас молчал в любом случае. Но и врать ему было не о чем. Впервые за весь день между мной и Миланом не было пустоты.

Здравка отступила и кивнула. Собрала свои вещи, сказав:

— Брак я заверю. Придраться не к чему. Знание, привычки, прикосновения — все на месте. Милан и Скажена, поздравляю, вы достойно прошли.

Я выдохнула. И… как оказалось, зря.

— Но знаешь, девочка, что я усвоила за двадцать лет работы? — пристально посмотрела она мне в глаза, отчего вмиг поплохело. — Когда правда прячется так старательно, что глушит даже мой камень… Значит, все не так просто. Я не понимаю, что ты такое. Плохо, что чую это не я одна. И те, кто чует, бывают куда менее терпеливы, чем я.