Мать из кожи вон лезла, пытаясь остепенить сына, однако все ее усилия были тщетны. Жениться он не хотел и по-прежнему пропадал в домах свиданий – не потому, что обзавелся какой-то зазнобой, а просто от скуки и желания выпить в веселой компании. Если же он оставался дома, то целыми днями угрюмо молчал или слонялся без дела. Чуть что, Харуноскэ повторял свою любимую фразу: «Япония – никчемная страна, надо как можно скорее бежать отсюда». Когда кто-либо подступал к нему с разговором о сватовстве, он с сумрачным видом бормотал: «Если бы не мать, я давно уже уехал бы за границу».

Но в один прекрасный день взбалмошный сын ни с того ни с сего отказался от этой затеи и, вняв уговорам матери, неожиданно женился. К тому времени ему уже исполнилось двадцать семь лет. Невеста – ее звали Сидзуко – происходила из почтенного самурайского рода (ее предки служили советниками у князя) и на весь город славилась своей красотой, так что Харуноскэ было не к чему придраться. «Немудрено, что он так легко согласился взять ее в жены», – судачили люди.

Первые год или два все шло как по маслу: Харуноскэ изменился до неузнаваемости, нашел себе дело по душе, устроившись в местную школу преподавателем классического китайского языка, отношения его с матерью тоже наладились. Молодые супруги жили дружно, и вскоре у них родилась дочка, Тэруко. Наконец-то мать могла вздохнуть спокойно, не тревожась о сыне, но спустя какое-то время она заболела и зимой 1909 года скончалась. После этого Харуноскэ стал все чаще уходить в себя и погружаться в уныние, совсем как в юношеские годы.

Возможно, одной из причин его меланхолии послужило разочарование в супружеской жизни. Воспитанная в старозаветной семье, тихая, сдержанная Сидзуко, при всей ее красоте и душевном благородстве, производила впечатление натуры замкнутой и холодноватой. Харуноскэ не выказывал жене своего недовольства и ни в чем ее не упрекал, но держался с ней все более отчужденно. Бывало, за весь день он не удостаивал ее ни единым словом, за столом почти не притрагивался к еде, а то и вовсе втихомолку затворялся в дедовом флигеле и просиживал там сутки напролет. «Если вам что-то не по нраву, не таитесь, скажите мне», – просила Сидзуко мужа, но тот лишь отмахивался: «Что толку рассуждать об этом? Не беспокойся, ты ни в чем не виновата». Казалось, он проникся отвращением не только к жене, но ко всем вокруг, а может быть, и вообще к жизни как таковой. Учительство он, разумеется, бросил, тяжелая тоска одолевала его еще сильнее, чем прежде, и ни вино, ни кутежи с гейшами не помогали ему забыться. Что делал он в такие часы уныния и одиночества? Рыскал по книжным полкам, набитым старинными китайскими фолиантами, и читал все, что попадалось под руку, будь то поэзия, драматические произведения, повести или исторические романы. В свое время его дед обменивался стихами с такими корифеями, как Кайнан и Кидзан[49] , и среди его бумаг сохранилась рукопись под названием «Стихи и наброски из хижины “Сливовый утес”», которую Харуноскэ постоянно держал при себе. Он и сам писал стихи, но никому их не показывал, поэтому вопрос об их качестве остается открытым, однако мы вряд ли ошибемся, предположив, что он изливал в них свои горестные чувства.