На вид девочке можно было дать лет двенадцать-тринадцать. Круглолицая, светлокожая, с ясными, смышлеными глазами, она была одета в расшитую цветами курточку из пунцового атласа и темно-зеленые брюки; на ногах у нее были розовые носочки и алые парчовые башмачки – в этом наряде она походила на старинную китайскую куколку. Прическа с аккуратно подстриженной полукруглой челкой, при всей своей необычности, придавала ее лицу удивительно милое, по-детски наивное выражение. Шелк ее одежд, нефритовые сережки в ушах, браслет на руке сверкали и переливались на солнце, словно чешуя золотой рыбки, привнося в сумрачную атмосферу сада блеск и очарование погожего весеннего дня. Оставалось лишь недоумевать, каким чудом сюда попало это сказочное существо. Я ни разу не слыхал, чтобы в здешних местах жили китайцы и чтобы кто-то держал у себя на дворе ручного журавля. Потеряв счет времени, ухватившись за край стены, я продолжал следить за происходящим.

Между тем журавль покончил с трапезой и неловко, вперевалку заковылял к берегу, где росла плакучая ива. Девочка последовала за ним. В этот миг послышался тяжелый скрип отворяемой двери, и из павильона появился худощавый китаец лет сорока в черном атласном халате. На его желтом лице с отвислыми усами и жидкой бородкой было написано угрюмое, брюзгливое выражение. Заложив руки за спину, отчего его фигура казалась не по возрасту сутулой, он в хмуром молчании прошествовал к навесу с глициниями и вышел к пруду. При виде девочки китаец что-то пробурчал себе под нос и остановился в замешательстве. Радостная улыбка, вспыхнувшая было на губах у девочки, мгновенно погасла, и она тоже застыла на месте, пытливо всматриваясь в лицо мужчины, но тот ни словом, ни жестом не поощрил ее подойти ближе и только время от времени искоса на нее поглядывал. Умные глаза девочки наполнились слезами – казалось, еще немного, и бедняжка расплачется. Забыв о журавле, она помедлила в нерешительности, а потом с вымученной улыбкой робко направилась к китайцу. Тот пришел в еще большую растерянность и едва не обратился в бегство, но она вплотную приблизилась к нему и не то заискивающим, не то умоляющим тоном что-то ему сказала. В ответ китаец скороговоркой пробормотал две-три фразы на своем языке, которых я не мог ни расслышать, ни понять, после чего вдруг поднял голову и посмотрел вокруг. В какой-то момент его опасливый, подозрительный взгляд скользнул по стене и остановился на моей высовывающейся из зарослей плюща физиономии. Прятаться было уже поздно, да и неловко, поэтому я предпочел не двигаться. Похоже, он не сразу сообразил, что из-за стены виднеется чья-то голова, а сообразив, оторопело вытаращил глаза и в упор уставился на меня. Это длилось каких-то полминуты, и неизвестно, чем бы все кончилось, подожди я еще немного, – скорее всего, он обругал бы меня последними словами или свирепо пригрозил кулаком. В любом случае, его тяжелый, исполненный ненависти взгляд не сулил мне ничего доброго. «Да ведь он сумасшедший», – подумал я. Замершая на его желтом лице гримаса казалась настолько зловещей, что я поспешно слез со стены и устремился к бамбуковой роще, пересек территорию буддийского храма и спустился к железнодорожной линии.