И все же, если бы в этом саду не было ничего сверх уже описанного мною, он мало чем отличался бы от многих других. Истинную неповторимость ему придавал павильон в китайском стиле, выходивший лицом на пруд и одним боком повернутый к темным зарослями бамбука, а другим – к залитому светом пригорку. Это было довольно миниатюрное, похожее на игрушечный домик двухэтажное строеньице, обшитое дощечками из сандалового дерева разных оттенков наподобие мозаики Хаконэ[45] . Чтобы дать представление о его размерах, скажу лишь, что росший возле него мирт с гладкой, словно отмытой дочиста коричневой корой доходил ему едва ли не до крыши. Но, пожалуй, главным, из-за чего этот домик производил впечатление игрушечного, была нарядная, отсвечивающая фарфоровым глянцем черепица. На фоне общего запустения он выглядел так, как будто его только что натерли воском и тщательно отполировали. Загнутые кверху уголки крыши и ограждение балкона с ажурной резьбой в виде сцепленных между собой знаков «мандзи»[46] создавали причудливую игру извилистых линий, нехарактерных для японской архитектуры. Было не совсем понятно, каково назначение этого павильона, – вряд ли ему отводилась одна лишь декоративная роль, для этого он был слишком солиден и помпезен. Судя по одеянию девочки, там обитала какая-то китайская семья, но за все время, что я вел свое наблюдение, оттуда не донеслось ни единого звука. Плотно прикрытые окна и входная дверь были забраны резными решетками с таким же узором, что и наверху, только помельче, сквозь которые поблескивали стеклянные рамы. Над входом висела табличка – издалека ее было трудно разглядеть, и, лишь напрягшись, я прочитал написанные уставом знаки: «Чертог безмятежности». На колоннах по обе стороны от входа виднелись еще две парные каллиграфические надписи, но их я уже не смог разобрать. К двери вели гранитные ступени, слева от которых стояла большая, на удивление рослая дикая маслина, а за ней – две или три банановые пальмы.

Я перевел взгляд на пруд и стал свидетелем трогательной сцены: девочка сидела на корточках посреди каменного мостика и держала в руках кувшин с какой-то мелкой рыбешкой вроде вьюна; цокая языком, она подзывала стоящего в воде журавля, наклоняла к нему кувшин и что-то звонко щебетала на певучем китайском языке. Грациозно изогнув шею, журавль запускал в кувшин свой длинный, похожий на железные щипцы для углей клюв, хватал добычу и в два-три приема, не без усилия, но с явным удовольствием заглатывал извивающуюся всем своим упругим, как резина, телом рыбку подобно тому, как мы, люди, заглатываем тягучую гречневую лапшу. Проглотив угощение, журавль вскидывал голову и, глядя в небо полными слез глазами, – так мне, во всяком случае, казалось, – испускал громкий вопль, не то отчаянный, не то ликующий. Именно эти вопли я слышал, проходя мимо стены. Голос журавля принято считать царственным, но я не уловил в нем особого благородства: зычные возгласы «га-а, га-а» скорее напоминали гусиный гогот. Иное дело его исполненная гордого достоинства фигура – облитая послеполуденным солнцем, она так ослепительно сияла своей белизной, так эффектно контрастировала с красочным нарядом девочки, что я долго не мог отвести от нее восхищенного взора. Стоило журавлю переступить с ноги на ногу, как от него по тихой поверхности пруда расходились круги и его собственное зыблющееся отражение смешивалось с отсветами ярких китайских одежд; проникающие сквозь листву ивы и глициний солнечные лучи золотыми крапинами ложились на зеленое кружево ряски, и все это соединялось в многоцветное узорчатое полотно, на фоне которого совершалось заворожившее меня действо.