– Ох, ты не представляешь, каких чудес я сегодня навидался, – сказал я жене, воротившись домой, и живописал ей свое приключение.

Как выяснилось, она была наслышана об этой усадьбе и не преминула посмеяться над моим неведением и безрассудством.

– Но я-то ничего этого не знал!

– Еще бы! Ты только и знаешь, что сидеть в своем кабинете, и лишний раз ни с кем словом не перемолвишься. Не удивительно, что то, о чем давно известно всему городу, становится для тебя новостью.

– Пусть так, но любой на моем месте опешил бы, столкнувшись с подобной экзотикой. Кто они, эти китайцы? Вероятно, отец и дочь?

– А сколько лет девочке, о которой ты говоришь?

– На вид лет двенадцать-тринадцать.

– В таком случае это действительно отец и дочь. Только они вовсе не китайцы.

– Но при этом носят китайскую одежду и общаются между собой по-китайски?

– Да… – произнесла жена и рассказала мне все, что знала об этой усадьбе и ее обитателях.

Ее рассказ настолько меня заинтриговал, что впоследствии каждый раз, встречаясь со своими местными знакомыми, я старался выведать у них как можно больше подробностей о «китайском» семействе. В итоге из всего услышанного сложилась следующая история.

Во времена сёгуната здешними землями владел какой-то удельный князь с ежегодным доходом в несколько сот коку[47] , и этот городок был призамковым посадом. Интересующая нас усадьба принадлежала семейству Хосиока. Выходцы из этого семейства на протяжении нескольких поколений служили лекарями при княжеской особе, а после Реставрации Мэйдзи[48] и вплоть до 1897 года там жил дед нынешнего ее хозяина. Свободное от основных занятий время он посвящал изучению китайских классических книг и чтению стихов и прозы на китайском языке. При нем сад приобрел тот вид, в котором существует и поныне. Само собой разумеется, что «Чертог безмятежности» был сооружен много позже, – прежде на этом месте стояла «хижина отшельника», а проще говоря, небольшой флигель под названием «Сливовый утес», куда старик переселился, удалившись на покой. Он дожил до восьмидесяти с лишним лет, а поскольку Харуноскэ, нынешний владелец усадьбы (тот самый мужчина в черном китайском халате), рано лишился отца, его воспитывали мать и дедушка. Он был единственным ребенком в семье и с детства отличался своевольным и капризным нравом. После смерти деда они остались вдвоем с матерью и влачили унылое существование, что не могло не сказаться на его характере: повзрослев, он часто впадал в меланхолию и, чтобы развеяться от тоски, приобщился к разгульной жизни, держа мать в постоянной тревоге о нем. В девятьсот четвертом или пятом году он окончил Токийский Императорский университет по факультету гуманитарных наук, и с тех пор его пагубные наклонности расцвели буйным цветом. Имея на руках диплом бакалавра литературы, он не думал о карьере и по большей части бездельничал, а когда у него заводились деньги, отправлялся за развлечениями в Токио, где пропадал несколько дней; вернувшись же, уединялся во флигеле и читал оставшиеся от деда книги. В юные годы он мечтал посвятить себя литературе, но мать категорически воспротивилась этому и настаивала, чтобы он, следуя семейной традиции, занялся медициной, тем более что дед желал того же. Харуноскэ не послушался ее совета и поступил на отделение английской филологии, однако, проучившись год, утратил интерес к этому предмету и перевелся на философское отделение, но вскоре философия ему тоже наскучила, и он переключился на изучение китайской словесности. Так в метаниях пролетели пять его университетских лет.