«Вор для меня – существо какой-то совершенно иной породы». Вероятно, Хигути сказал это без всякого умысла, но теперь его фраза зловещим эхом отдавалась в моих ушах. Существо иной породы… Вор… До чего же противное слово! Если задуматься, главным, что отличает вора от обычного человека, является не преступное деяние как таковое, а стремление любой ценой его утаить, как можно скорее выкинуть из головы и одновременно – страх разоблачения, из-за которого на душе становится муторно и мрачно. И теперь частица этого мрака поселилась в моей душе. Мне не хотелось верить, что я попал в число подозреваемых. Я испытывал страх, о котором невозможно поведать даже близкому другу. Без сомнения, Хигути мне доверял, иначе он не стал бы рассказывать об услышанном от надзирателя в моем присутствии. «Только вы об этом помалкивайте», – предупредил он, и я обрадовался, но в этой радости было что-то недостойное, унизительное. «А чему, собственно, радоваться? – подумал я. – Хигути ведь с самого начала меня не подозревал». Тогда зачем он вообще затеял этот разговор?

Я подумал, что в каждом, даже самом добродетельном человеке таятся какие-нибудь преступные наклонности, а раз так, то не один я способен представить себя на месте вора. Не исключено, что остальные мои приятели в той или иной степени ощутили такую же радость и такую же тревогу, как и я. Конечно же, Хигути хотел покрасоваться перед нами, ведь именно ему доверили тайну, о которой никто, кроме него, не должен знать. Уж он-то явно не относится к «существам иной породы» и, будучи выходцем из богатой семьи, да к тому же профессорским сынком, заведомо внушает доверие к себе. Что ж, мне оставалось лишь завидовать этому счастливчику. Подобно тому, как благородное происхождение автоматически обеспечивало ему моральное превосходство, моя социальная принадлежность – я вырос в бедной крестьянской семье и имел возможность учиться только благодаря стипендии, выплачиваемой из префектуральной казны, – естественным образом ставила меня в уязвимое положение. Я всегда робел перед ним, и в этом смысле было совершенно не важно, вор я или не вор. Мы действительно были существами разной породы. Как человек искренний и чуждый предрассудков, Хигути держал меня за равного, но чем больше он мне доверял, тем глубже становилась пропасть между нами. Чем ближе мы сходились, чем чаще дурачились, шутили и зубоскалили вместе, тем острее я чувствовал, сколь многое нас разделяет. Как ни старался, я не мог ничего с этим поделать…

Долгое время мне не давала покоя мысль о злополучной накидке. Следует ли мне хотя бы изредка ее надевать? Возможно, если я с невозмутимым видом появлюсь в ней на людях, никто не обратит на это внимания. А вдруг все уставятся на меня, словно говоря: «Видали? Это же та самая накидка!»? Кто-то решит, что я и есть вор, кому-то станет неловко от этой догадки, а кто-то мне посочувствует. В любом случае я поставлю себя в проигрышное положение не только перед Хиратой и Хигути, но перед всеми своими однокашника-ми. Если же, испугавшись, я перестану ее носить и спрячу куда-нибудь подальше, это будет выглядеть еще более подозрительно. Я опасался не столько самих подозрений, сколько тех низменных чувств, которые эти подозрения могут всколыхнуть в окружающих. Ощущая себя преступником, я способен лишь посеять в них сомнение и воздвигнуть преграду между собой и товарищами, с которыми до сих пор был запанибрата. Само по себе преступление куда менее отвратительно, чем злые чувства, им порождаемые. Никто из моих товарищей не хочет видеть во мне вора; до тех пор, пока не будет доказано обратное, они предпочитают мне верить и общаться со мной по-прежнему. А иначе что такое дружба? Разрушить дружбу – грех более тяжкий, чем украсть что-либо у товарища, следовательно, я не имею права давать кому бы то ни было повод для сомнений в моей невиновности. Это было бы намного преступнее любой кражи. Если бы я был умным и хитрым вором… нет, не так… если бы я был совестливым вором, хоть немного думающим о других, я старался бы всеми силами сохранить свои отношения с друзьями, выказывая им неподдельную симпатию, преданность и теплоту, а тем временем исподтишка проворачивал бы свои темные делишки. Вероятно, именно про таких говорят: «Одной рукой дает, другой отнимает». Но если встать на точку зрения вора, получится, что это самая честная позиция. «Да, я обкрадываю вас, это правда, но правда и то, что я дорожу нашей дружбой, – скажет он и добавит: – Такова отличительная особенность вора, потому-то он и является существом иной породы». Как бы то ни было, начав рассуждать таким образом, я все глубже погружался в воровскую психологию и все яснее ощущал дистанцию, лежащую между мной и моими друзьями. Мне словно бы вдруг открылось, что значит быть настоящим, закоренелым вором.