***

Зима. Четыре часа утра. Морозный воздух обжигает легкие. Нас, небольшую группу паломников, запускают на территорию монастыря через низкую, скрипучую калитку в массивной стене. Центральные ворота пока наглухо закрыты. Мир еще спит, а здесь, в этом святом месте, уже начинается битва.

Маленький древний храм на втором этаже дышит теплом, ладаном и вековой намоленностью.

Несмотря на ранний час, он уже полон людей. Тихие, сосредоточенные тени, стоящие в очередях к священникам на исповедь.

Кто-то шепчет молитвы по молитвослову, кто-то торопливо пишет свои грехи на мятом листке бумаги, боясь забыть, упустить что-то важное.

Встаю в очередь за высоким молодым человеком с копной густых кудрявых рыжих волос, одетым в кричаще-яркий красный пуховик.

Парень не может стоять на месте, постоянно пританцовывает, переступая с ноги на ногу, дергает плечами, взмахивает руками. От его беспокойной энергии, от этого красного пятна, мечущегося перед глазами, мне становится не по себе.

Какая-то иррациональная тревога заставляет сделать шаг в сторону и перейти в другую очередь. Пусть она и длиннее, зато впереди — спокойная спина пожилой женщины в простом платке.

После исповеди мы все переходим в большой собор на утреннюю службу. А вечером… Вечером снова собираемся здесь, в этом маленьком, намоленном храме. На отчитку.

Теперь не протолкнуться. Люди стоят так плотно, что я чувствую чужое дыхание на своей щеке. Воздух густой, тяжелый от запахов пота, духов, шерстяной одежды и всеобщего, липкого страха.

Мой взгляд цепляется за двух женщин у стены. Норковые шубы в пол, кукольные, натянутые пластикой лица, неестественно длинные ресницы.

Мать и дочь, не иначе. Та, что помоложе, мертвой хваткой держит за руку мальчика лет восьми. Ребенок крутится, не может стоять на месте, что-то бормочет себе под нос.

— Вадик, успокойся! Вадик, помолчи! — только и дергает за руку мама.

— Хочу на улицу! Пусти, дура! — кричит сын.

Бабушка строго смотрит сверху:

— Мы отберем у тебя телефон, если не замолчишь!

Но Вадик продолжает истерить, обзывать мать и бабку, плеваться.

Наконец народ расступается и вперед проходит несколько батюшек и монахов. Начинается служба.

Мне не видно, что происходит впереди, у алтаря, но я отчетливо слышу страшные звуки, перекрикивающие голос священника.

Какая-то женщина начинает громко лаять. Еще одна воет, подражая волкам. Кто-то истерично смеется на весь храм, выкрикивает ругательства.

У меня в животе разгорается огненный комок. Печет так, что терпеть невозможно. Обхватываю живот руками, сгибаюсь пополам, готовая упасть. Силы внезапно закончились.