Резников раздраженно проводит рукой по волосам, подбирая слова помягче, хотя я вижу, как ему хочется ругнуться.

— Лена, иск о разделе имущества мы подадим позже. Не будь ребенком! На следующей неделе у тебя заседание по делу Эльвиры. Нам нужно сначала выиграть этот процесс.

Скрещиваю руки на груди, принимая защитную позу. Униженная, отвергнутая и теперь еще и гонимая из собственного дома.

Упрямство — это все, что у меня осталось…

— Хорошо, — цежу сквозь зубы. — Но к тебе я не поеду.

На лице мужчины проступает холодное раздражение.

— Как знаешь, — бросает напоследок, разворачивается и идет к выходу.

Через пару секунд хлопает входная дверь.

Остаюсь одна посреди кухни. И мне кажется, что я только что своими руками разорвала тонкую нить, возникшую между нами.

Единственную нить, которая держала меня на плаву в этом ледяном океане отчаяния…

Стресс не проходит бесследно. Он копится, уплотняется где-то между лопаток, а потом выстреливает в самый неподходящий момент.

После сообщения Резникова к моим проблемам со здоровьем присоединяется еще одна: начинают болеть голова и шея. Так, что при поворотах звездочки вспыхивают в глазах.

Боль накатывает пульсирующими волнами, словно невидимая рука сжимает позвонки, наказывая за ту слабость, которую я позволила себе вчера на кухне.

И за тот страх, что сковал меня от новости о возвращении мужа…

Глотаю обезболивающие таблетки горстями, но они приносят лишь кратковременное облегчение. В поликлинике, куда еле дотаскиваю себя утром, мрачный невролог ставит обострение шейного остеохондроза, выписывает уколы, жесткий воротник Шанца, дает больничный.

Этот воротник теперь как ошейник, напоминающий о том, что я загнана в угол.

В полицию идем вместе с адвокатом. Резников холоден. Тот самый мужчина, который прижимал меня к себе и хрипло дышал в губы, надел непробиваемую броню. Держится отстраненно, снова переходит на вы и напоминает:

— Елена, запомните: что бы ни сказала Эльвира, вы должны стоять на своем. Никаких эмоций, никаких оправданий. Только то, что уже говорили.

— Да, да, я помню, — торопливо киваю, и от этого движения шею простреливает новой вспышкой боли.

Иду по коридору отделения и меня пошатывает. В животе опять комок, тошнит. Глотаю слюну, чтобы удержать в желудке утреннюю чашку чая. Я не могу позволить себе расклеиться прямо здесь.

Входим в тесный кабинет. Следователь — мужчина лет сорока, серьезный и дотошный, с блестящей лысиной на голове и цепким, колючим взглядом.

Смотрит укоризненно, словно я уже осуждена и приговор подписан. Сухим, протокольным тоном сообщает, что у пострадавшей переломы обеих ног, сотрясение мозга, ушибы мягких тканей. Новые травмы наложились на уже имеющиеся, и Лутова может остаться инвалидом.