Потом он заметил некоторые странности. Гордиевский сказал ему, что сам запишет факт закладки посылки в новый тайник для нелегала, но запись в оперативном журнале резидентуры не появилась. И так продолжилось дальше. Ещё Гордиевский поручил Кисляку проводить так называемые мгновенные передачи. Он оставлял в условленной телефонной будке или в безлюдном переулке мятую сигаретную пачку с капсулами внутри. И через полчаса забирал их там же обратно.

— По каким дням это происходило? — уточнил я.

— Всегда по вторникам, в обеденный перерыв…

Мне всё стало понятно. Утром во вторник приходила дипломатическая почта, и с ней вместе сообщения и инструкции из Центра. Они доставлялись в виде микроплёнок, которые шифровальщики разрезали и относили Гордиевскому для передачи по служебным отделам. А тот наладил процесс так, что эта сверхсекретная информация сразу передавалась англичанам, да ещё и чужими руками. Те всё быстренько копировали и возвращали обратно.

Какой же… эффективный менеджер, подумалось мне с холодной яростью.

Было, кстати, не исключено, что Гордиевский знал об этом контрабандном клане или даже сам тайно к нему принадлежал. А неопытного Кисляка, подловив на какой-то мелочи, запугал и дальше использовал в своих предательских делах. Кисляк же, догадываясь о том, что резидентуру в Копенгагене возглавляет возможный предатель, продолжал работать под его началом. И продолжал выполнять его тайные указания.

— Что со мной теперь будет? — проговорил он.

Ноги перестали его держать, он присел на пол и обхватил голову руками.

— Пока ничего, — ответил я. — Как придёт время, повторишь то, что сейчас рассказал, перед другими людьми. Может, накажут не очень строго. Папа, опять же, походатайствует.

Я приблизил к нему лицо.

— А не дай бог что-то пикнешь здесь раньше времени… Сразу полетишь в Москву — без сознания, в носилках и под капельницей.

* * *

Разобравшись с Кисляком, я переключил внимание на главный объект — Гордиевского.

Тот появился на работе позже обычного, в начале десятого. Контактов с англичанами на тему вчерашних событий он, я так надеялся, не имел. По крайней мере, за его домом я следил до полвторого ночи, а потом, куняя носом между сиденьями фольксвагена, с пяти часов утра.

О случившемся он, однако, каким-то образом узнал, земля слухами полнится. Это было заметно по его лицу. Заходил он в помещение резидентуры с таким видом, как будто ожидал сурового окрика и немедленного расстрела. Взглянув на него, я удивился, почему он вообще приехал сюда, а не дёрнул в английское посольство — просить убежище. Может, он рассудил, что после вчерашнего профессионального фиаско англичане могут его туда и не впустить.