Я внимательно посмотрел на него. Пистолет Гордиевского находился у меня в руках. Но у того мог быть ещё и другой. Например, лежать и ждать его в машине…

Однако по лицу предателя было незаметно, что он способен броситься в атаку. Или взять и застрелиться. Нет. Для всего этого нужна храбрость. Причём храбрость иного рода, чем таскать документы и выдавать советских агентов вражеской разведке.

Я обошёл машину, открыл дверцу и уселся на пассажирское сиденье.

Гордиевский поднял на меня затравленный взгляд. Мне подумалось, что сейчас в его лице определённо есть что-то отчётливо крысиное.

— Вам всё равно не поверят, — проговорил он, и подбородок его выдвинулся вперёд. — Поверят мне. Я подполковник и почти резидент. У меня больше веса, больше авторитета. У меня связи в Москве.

Я ожидал, что он упомянёт семью, своего заслуженного отца и героического брата. Но от этого он, слава богу, воздержался.

— Мне думается, что скорее поверили бы нам, чем тебе, — пожал я на это плечами. — Но на всякий случай мы подстраховались. И если не поверят нам, то твоим свидетельствам против себя самого не поверить просто не получится.

Он непонимающе заёрзал на сиденье. Признаюсь: тыкая его в морду нашим с Васей козырем, я с трудом сохранял флегматичный тон и спокойное выражение лица.

— У тебя в каблуках микрофоны, — объяснил я. — Твои ботинки подменили два дня назад в спортзале, пока ты играл в бадминтон.

Он ошарашено уставился вниз, на свою обувь. Я тоже туда взглянул. Даже после сегодняшней беготни по лесу было заметно, что ботинки добротные, фирменные и почти новые. Они и были новыми, щеголеватый Гордиевский придавал значение подобным вещам. Так что и заменить их другими, специально купленными и предварительно побывавшими в радиомастерской у одного полезного знакомца майора Смирнова, получилось несложно.

А записывающая аппаратура, установленная и проверенная нами вчера, исправно делала своё дело на чердаке отеля.

— Не жали «скороходы»? — заботливо поинтересовался я.

Гордиевский моргнул два или три раза, осознавая услышанное. И пока он осознавал, лицо его всё больше искажалось ужасом. Когда ужас этот достиг таких пределов, что мне самому стало не по себе на это смотреть, предатель вцепился пальцами себе в подбородок и на время застыл. А потом вдруг толкнул дверь и вывалился из машины.

Случилось это настолько резко, что я даже не успел ни за что его ухватить. Но когда я выскочил наружу, никуда бежать не пришлось. На Гордиевского нашло какое-то подобие помрачения рассудка. Он упал на землю и стал стягивать с себя ботинки. Скинул один, второй, отбросил их в сторону. При этом он что-то бормотал себе под нос и, кажется, нервно смеялся. Наблюдать такое на лесной поляне при лунном свете было жутковато.