— Да, — тихо сказал я. — Именно так.

Леон остановил Ромашку и повернулся ко мне всем телом. Я увидел его лицо — и это был не тот Леон, которого я знал. Не наивный мечтатель, не болтливый весельчак. Это был человек, которого загнали в угол и который готов кусать.

— Тебя беспокоит только собственная шкура, Макс, — процедил он. — Тебе плевать на Изабеллу, плевать на меня, плевать на всех. Ты хочешь найти наследника и снять с себя все обвинения, чтобы дальше жить припеваючи. А все остальные для тебя — инструменты.

Слова ударили больнее, чем я ожидал. Может, потому что в них была доля правды.

— Это не так, — сказал я.

— Правда? — он смотрел на меня с отвращением, которого я раньше у него не видел. — А ты бы принял? Если бы у тебя забрали всё, что ты имеешь? Если бы ты лишился цели, ради которой живёшь? Ты бы просто «принял и двигался дальше»?

Я открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле.

— Ты бы не боролся? — продолжал Леон. — Не цеплялся бы за любой шанс, пускай даже невероятный? Не делал бы всё возможное и невозможное, чтобы вернуть то, что потерял?

И тут до меня дошло. По-настоящему дошло, как удар лопатой по голове.

Именно это я и делаю. Каждый день, с того момента, как очнулся в теле шута. Я лишился своего мира, своей жизни, своего тела. И что я делаю? Цепляюсь за шанс вернуться. Иду за наследником, выполняю условия Богини, готов на что угодно — лишь бы вернуться домой. И весь этот шанс построен на словах Кианы, той самой Кианы, которая убила меня, засунула в чужое тело и дала задание, которое сама не могла выполнить.

Чем перемещение души между мирами отличается от воскрешения? Почему одно мне кажется реальным, а другое — нет? Потому что Киана уже сделала это со мной однажды? Ну так почему я решил, что она не сможет вернуть к жизни убитую девушку?

Я посмотрел на Леона. На его злые, красные глаза, на сжатые кулаки, на побитое лицо. И увидел себя. Не рыцаря-мечтателя, не болтливого идиота — себя. Человека, который отказывается смириться с потерей и готов свернуть горы ради призрачной надежды.

И какое право я имею лишать его этого? Каким бы наивным ни казалось мне его желание спасти девушку, которую он знал один вечер и которая пыталась его сожрать — это было его право, его выбор, его надежда.

А ещё я знал кое-что, что перевешивало все мои сомнения. Этот парень, этот наивный остолоп, который влюбляется с первого взгляда и называет кобылу «девочкой», был готов точно так же свернуть горы ради меня. Без раздумий, без условий, без оглядки. И я ни на секунду в этом не сомневался.