— Михал Сергеич, сидите спокойно, — услышал он незнакомый голос с почти незаметным кавказским акцентом. — Я сейчас Вам разрежу рукав рубашки и вколю обезболивающее.

Защелкали ножницы, касаясь металлической прохладой кожи, чем-то влажным, наверное, ваткой со спиртом, протерли кожу на плече и он почувствовал укол. Очень скоро дурной шум в голове сменился приятным опьянением, а полоска света, которой по-прежнему ограничивалось всё, что он мог увидеть, окрасилась в удивительно красивый розовый цвет.

Сзади и вверху что-то скрежетало, за воротник сыпался какой-то мусор, но Михаил Сергеевич не обращал на это внимания: весь мир для него сейчас сосредоточился в этом прекрасном свете. Кто-то дернул его сиденье на себя, ноги освободились, но одновременно с этим очень сильно заболело внизу живота, при этом боль отдавала куда-то в промежность и поясницу. Он застонал и услышал, как тот же голос, который предупреждал об уколе, прикрикнул, чтобы вытаскивали осторожнее.

Внезапно света вокруг стало намного больше. Его бережно уложили на что-то и аккуратно понесли. Сильно болел таз и ноги были будто не свои. Когда носилки поставили на землю, Михаил Сергеевич невольно застонал. Тут же подбежал рыжеватый, лет тридцати пяти, высокий мужчина и спросил:

— Где болит?

— Это Вы, там, в машине? — спросил Горбачев, показывая на низ живота.

— Я, Михаил Сергеевич. Минутку, мне надо осмотреть Вас, — он начал расстегивать Горбачеву рубашку и крикнул куда-то поверх его головы: — Что встал, не спи, быстро давление меряй!

— Что… Эдуард? — спросил Горбачев рыжего, который с недовольным лицом ощупывал его таз.

— Еще не вытащили, — коротко бросил он. — Дышит, но плох. Мы сделаем всё, не беспокойтесь. Сейчас сделаем еще укольчик и отправим Вас в больницу. Вертолет уже вылетел.

Дальнейшее он помнил смутно. После второго укола боль осталась, но он не обращал на нее внимания. Куда-то его тащили на носилках, шумели винты вертолета, потом его опять выгружали, опять куда-то несли, раздевали, что-то кололи. А потом наступило долгожданное забытье.

Очнулся Горбачев в больничной палате. Как только он открыл глаза, сразу же увидел кусок белой стены и крашеное белой краской окно. На улице светило солнце, близко к стеклу тихо покачивались ветки. Сбоку скрипнул стул и послышались быстро удаляющиеся шаги. Михаил Сергеевич медленно повернул голову и увидел только приоткрытую дверь с матовым стеклом.

Очень скоро в палату вошли люди в белых халатах, человек пять, наверное. Началась обычная рабочая суета: кто-то поставил поближе к кровати стул, на левое плечо наложили манжету и начали измерять ему давление, под мышку сунули термометр. Врач подошел к нему, наклонился немного и сказал: